Юрий Гудумак «Макитра: картоид»

0
Юрий Гудумак родился в селе Яблона Глодянского района Молдавии. Окончил геолого-географический факультет Одесского университета. Работал в Институте экологии и географии Академии наук Молдавии. Автор семи поэтических книг, в числе которых «Песнь чибиса» (2008), «Разновидность солнца» (2012), «Дифирамб весне (bis)» (2017). Лауреат премии Союза писателей Молдовы (2012). Стихи публиковались в различных изданиях: «Лиterraтура», «Цирк «Олимп» + TV», «L5», «TextOnly», «Воздух», «Двоеточие», «Полутона», «Волга», «Новый Берег» и других, а также в переводах на английский и румынский языки. Один из участников антологии «Солонеба».

Читайте также: Виталий Зимаков «песня майи дерен»


МАКИТРА: КАРТОИД[1]

(из корпуса текстов «Промежуточные пространства»)

Макитра: картоид

Предвзятая,
как и все поэтическое предприятие,
мысль о происхождении Кирпицы связана с одним:
с образом первых ее обитателей (cîrpiţi)[2]
(см. об этом: Хорология, Х)[3],
чья латанная-перелатанная,
передаваемая из поколения в поколение одежда
была по тем временам вложением денег
и что впоследствии отразилось
в образе огородного пугала.

А если и нет,
то почему бы и нет.
Настаивать на этом уже нет необходимости.
Но невозможно говорить о Кирпице, не обращаясь
к ее темной, эллиптической версии – Караниде.
И отчасти – теперь,
когда на семантическом горизонте
появляется Макитра,
чье родство с Кирпицей очевидно
несмотря на географическую отдаленность.

Достаточно простого перечисления названий,
чтобы стало ясно: и Кирпица (стар.: кирпич),
и Каранида (рум.: cărămidă – кирпич),
и Макитра (укр.: глиняная посуда)
имеют один исходный пункт.
Вместе они создают
новый исторический пейзаж,
новую систему отсчета,
которая осознается лишь постольку,
поскольку, несомненно, имеет этот исходный пункт:
производство кирпича, гончарное производство,
обжиг глины.

Положительное решение
пространственного статуса Макитры
«не вполне наша / вполне не наша»,
а именно: «наша, хоть не вполне»,
подтверждается начальным анализом,
проистекающим из интерпретации Кирпицы
в ее темной, эллиптической версии, а именно:
Кирпицы как Караниды.

Представим фрагменты ландшафтного опыта,
географически расположенные вдоль прямой линии
юго-восток – северо-запад
протяженностью в шесть километров,
в виде картоида
Яблона – Кирпица – Каранида – Макитра.
Некоторая графическая условность, не усложняя
прочтения, значительно упрощает объяснение.
Само соположение фрагментов ландшафтного опыта
создает образ возможных связей,
отсылающих фрагменты друг к другу
и отталкивающих их друг от друга.
Такие противоположно направленные связи,
как известно, и вряд ли есть необходимость
это уточнять, приводят
к эффекту взаимозацепляемости,
к преобразованиям, обретающим вид хиазма.

Интерпретация Кирпицы как Караниды,
напомним (см. об этом: Хорология, XI),
имеет посылкой то обстоятельство,
что, хотя Каранида исторически
явилась позже Кирпицы
(на картоиде расположена за Кирпицей),
логически она ее предваряет. Иначе говоря,
Каранида играет роль подлинной метафоры Кирпицы,
превращающей ее в отдаленную,
и безлюдную, местность,
каковой она раньше была.
Это вывернутый наизнанку далевой образ Кирпицы,
и он указывает на то, что у дали всегда остается
определенная фора.

С этой или с родственных ей
точек зрения, в чисто формальном плане,
насколько Каранида отдаляет Кирпицу от Яблоны,
настолько она приближает ее к Макитре.
Итог этого кажется простым и ясным,
если не учитывать того, что Кирпица –
хотя и относительно, но эмпирически достоверно –
часть Яблоны.

Возникающее, таким образом,
сокращение синтагматической дистанции
между Яблоной и Макитрой
наиболее значимо в силу отдаленности
сближаемых местоположений.
Происходит оно, по-видимому, за счет
некоей центростремительной сосредоточенности,
которую на картоиде следует обозначить
как область между Кирпицей и Каранидой.
Если принять эту догадку,
то не будет далее невероятным предположить,
что гипотетическая медиативная область –
тот самый исторический пейзаж,
о котором мы судим ныне
по сведенным лесам
да остаткам глинищ.

Вывод из сказанного
может выглядеть и следующим образом:
местности как фрагменты ландшафтного опыта
не только не следуют друг за другом,
но и не переходят друг в друга.
Скорее уж они накладываются друг на друга
и превращаются друг в друга,
демонстрируя взаимодополнительность
и взаимопринадлежность:
по подобию местности десято-одиннадцатой,
которую мы дробим на десятую (Кирпица)
и одиннадцатую (Каранида),
демонстрируя преобразование, обратное тому,
о котором только что
было сказано.

Макитра

Макитра – местность не вполне наша.
Но в почти бесконечном контексте яблонского мира
она как нельзя более реализует первоначальный,
исходный смысл края, ограничивающегося макушкой,
отдаленности в превосходной степени «аж».

Где-нибудь между Каранидой и Макитрой осознаёшь:
все отсутствия нас в каких-либо иных местах –
одновременны. Только присутствие
задает по отношению к ним
некоторое подобие последовательности, ряда:
факт, в теории помогающий объяснить, например,
превращение кочевника в земледельца.
Но не говорим мы о том, что видим,
как раз потому, что не видим того,
о чем говорим.

В дополнение –
знание, скажем, русского
едва ли не приблизительно.
Ибо подлинно далеко не все, что подле.
Вот почему ландшафт соединяет в себе черты
этой, той… (и так далее) местностей,
являя собой средоточие двенадцатикратного –
по числу их – отсутствия.
То бишь сумма отсутствий
дает отсутствие.

Что ареал рассеяния
обоюдоострой секиры или оперенной стрелы,
что ареал распространения сохи или плуга,
мы исчезаем не сразу, а распадаясь
на фрагменты отсутствия – местности.
Хочешь не хочешь,
это, похоже, – то, что сопутствует
пространственному расчленению территории.

Прямо или косвенно,
но настоящая местность потому как раз там,
где нас нет, что связана с нашим присутствием
слишком уж как-то по-мёбиусовски.
Как некая новая форма жизни,
мы-то и вышли из нее,
оставшейся по ту сторону горизонта невидимой,
лишь превратив таковое невидимое
во внутреннюю свою среду.
Не мудрено,
что и семенящийся к западу вертопрах-одуванчик –
не больше, чем по справедливости следует, –
выворачивает невидимое в нас наизнанку:
в новую перспективу.
Невидимое становится нами,
а мы – им.

Писанные из внутренности самой Молдавии строки
не содержат ничего, что можно было бы назвать
«внутренним монологом», «переживаниями героя».
Ничего, чего не было бы в пейзаже.
Мы возвращаем ему то, что всего лишь взяли взаймы,
сделав своим значением.

Вялая глинистая волна

Воспоминание наполняет грустью
ее, эту местность, из которой берет начало,
чей облик оцепенелой волны рельефа
и сегодня сподобился бы названия
Вялой глинистой волны.
Сходство между восприятием настоящего
и этим впечатлением прошлого
существует лишь для того, чтобы могло стать
совершенно очевидным различие между ними.
Чего, однако, не происходит. С другой стороны,
такое же наваждение неподвижности
испытывает путешественник, передвигающийся
среди бескрайних однообразных равнин
Америки или Азии: каждый следующий день
ему кажется, что он созерцает пейзаж,
виденный вчера.

Если верно, что любая
составляющая принадлежность Яблонца[4] местность
есть лишь модификация другой местности,
то верно также и то,
что сходства между ними больше, чем различия,
и что сменяют они друг друга не иначе
как Кирпице подражая Каранидою,
Синожатам подражая Каменцами,
Жии – Макитрою.

В самом деле,
если бы посредством воспоминания
мы еще не составили представления
о Вялой глинистой волне,
то, наверное, не смогли бы обнаружить ее и там,
где одна местность оставляется
в пользу другой.

Птица преодолевает это расстояние,
как летучая рыба
на раскрытых плавниках.

Алебастровая каменоломня света

Линия горизонта очерчивает пространство,
подобно тому как слово очерчивает и ограничивает
то, о чем мы подумали:
не факт, что о ее тотальной
(в силу невозможности ее достичь,
разве что ею быть) транспонированности,
а следовательно – аллегоричности.
Но как раскрытие чего-то подобного
местности, позволяющее оценить
примерное соотношение ландшафтных масс,
линия горизонта, как нельзя более точно,
есть результат набрасывания одной линии на другую,
и только таким образом наконец принимает
форму зверя или холма.

Дальнейшее смещение линии горизонта
(sic! Аллегория есть фигура),
связанное с нашим движением,
знаменовало бы достойный внимания
шаг вперед от ее прежних интерпретаций –
пространственную диффузию понятий,
сопровождаемую крушением их границ,
алебастровую каменоломню света
с отпрепарированными выветриванием
ребристыми ортисами,
улиткообразными стефаноцерасами, миа…
отпечатками капель дождя
на поверхности розовато-серых слоев,
подпираемых пестроокрашенной толщей заката.

Для трудолюбивого царанина
линия горизонта – линия
постоянного значения величин: как каравай хлеба
или орографический рубеж, совпадающий в сознании
с краем возделываемого поля, очерчиваемого
(когда только может –
но к вечеру цапка становится тяжелее кирки,
а всякая речь лишается напрочь почвы)
как еще один понедельник-день.

К западу от меньшего, чем на закате, солнца

Если бы местность
к западу от меньшего, чем на закате, солнца
была похожа на свое название,
так что принятие этого имени
исключило бы все прочие,
то и глупый мог бы ее разглядеть.
Должно быть, имя, с которым поначалу
хотелось ее отождествить, было невероятно длинным,
так что не исключало прочих, дающих в сумме
наидлиннейшее имя местности,
о котором следовало бы умолчать.

Для Макитры, например,
ряд мог бы выглядеть так:
Один глиняный сосуд похлебки из ботвы;
Одна сделанная из тыквы крынка питья;
Потерянная незрелая тыква; Забубенная голова;
Оказавшаяся черт-те где катящаяся голова;
Повернувший голову вепрь; Вытянувшая особый гребень
(плюмаж из перьев Кетцаля) зеленая ящерица;
Ни на волос не утратившая себя
лысая женщина с глазами на макушке;
Тугие косички; Место, пустое как голова;
Буйный ветер в выдолбленных дятлом сумерках;
Место, пустое как голова; Шепни мне на ухо;
Там-там, то ли Тамбурин;
Там-там.

Спрашивается,
включается ли в имя местности
к западу от меньшего, чем на закате, солнца
те ее названия, что не прижились?
Михало и Дёрдий правильно отвечают:
Земля, требующая многочисленных рук.
Земля, усеянная падалицами.

2006 / 2007


  • На титульном фото: Юрий Гудумак (фото из личного архива автора)
notes

[1] Макитра и следующие далее в тексте названия местностей – Кирпица, Каранида, Жия, Синожаты и Каменци – относятся к родному для поэта ландшафту Яблоны.

[2] Слово cîrpiţi располагает в румынском языке значениями «залатанные», «заштопанные», «захмелевшие».

[3] В двенадцатичастной поэме «Хорология» (2005) речь идет о двенадцати местностях Яблонского ландшафта.

[4] Яблонец – здесь: собирательный образ жителя Яблоны.

tags
Поделиться:

Оставить сообщение