плавный герой (поэтическая антология)

0
Как лист перед травой. Не спотыкаясь о разводы лимбов, о намордник (на полюс), о стройные виды неурядиц, о букет клювов, о цельнометодический рядовой способ. «Против неба – на земле»? После поимённых котлов с кипятком и молоком укрытий. После похода через голову. Через Св. ушко. С обеих непрерывных сторон краткий Сірко держит хвост волной, думает о жабрах Амфибрахий. Что же ты? Одни кожа да кости (гадательные) знамений! Перепрыгнуть архив игл и панцирей дивинаторных панацей. Обойтись без утки в сундуке, без дубового острова на коротком поводке. Мудро дышать пятками над котлованами. Смелые сёстры и быстрые братья. Переменная область заплывов[1]. Слово не олово. Не солдатик облокотился о паводок. Ни кирпич, ни глина[2]. Ни флаг, ни ветер. Кувшин для воды рука не подымается назвать пнём. Разве что пнуть. У воды нет костей у языка. Двояковыпуклая жизнь. Альбом выпускных (проточных глазниц und лицевых станций). Объявление корабля одним из годовых колец.

Ясным как утро. Знать изнутри[3]. Оставив узорные решётки пазух. Узость умений решек. Составные наборы толмачей. Из обрывка разговора на улице: «…ну, видишь ли, она творческий человек, ТВОРЧЕСКИЙ… и всё делает ОЧЕНЬ медленно, как пельмень ротом кушает.». Вот уж НЕ ЗНАЮ, милые мои жучки-древоточцы, мои сигнальные родственники посадок! Персонифицированный Свет не случаен – у него нет определённой формы (между мембран), он ближе к неявленному, чем более плотны объекты, те что на ощупь плотин, но чтобы быть там, нужно не быть, а Свет есть. Что бы то ни было. Не самый первый, но самый глубокий и смирный, «не греет, не дымится». Не идея, не кладь, а вещь неручная. Не для продажи. Неинтересный (на вид). Как дорожное полотно. Подвиды подвига[4]. Там живёт Е. Божество с человеческим лицом без рук; ноги растут на макушке. Свободный промежуток. Капля двоякодышащая. Находчивый растеряха. С -умирует:

«Есть люди от рождения живые и деятельные. Они – как молния в тучах или пламя свечи на ветру. Есть люди, от природы пребывающие в покое. Они – как «мёртвый пепел и высохшее дерево». Но нужно вообразить облако, которое замерло в как будто застывшем водном потоке, а в них парит коршун и плещутся рыбы…»[5]. Иными словами без корысти и вне всякого контроля «надреализм» без присяги. Без головной прописки во дровах, во «главе угла». Не-главность. Безномерной герой сердца? Вкл. – Включённый \ Включающий? Растр? Круговые Грабли? Сюзерен Зрения в эпоху Слуха? С позвоночником. Гибким[6]. Помимо. Каменноугольный фильм середин рукавиц. Соскальзывая с заготовок разбега, с Младших Эдд, с силовых линий соревнования конвеерных жертвоприношений. Привести заразу исполнения приговора в замешательство, в детскую комнату? Разутый ветром разум молотка. Только спокойствие. Плыл и смеялся. Из Статик. “Это — озаренный отдых, ни лихорадка, ни слабость, на постели или на поле. / Это — друг, ни пылкий, ни обессиленный. Друг. / Это — любимая, ни страдающая, ни причиняющая страданий. Любимая. / Мир и воздух, которых не ищут. Жизнь…»[7]

Наливной ущерб предельных высот[8]. Не трогать животных с особым акцентом как прошлые плоскости. Как пяльца. Черпанная бумага. Шов. Пан Е обнаруживает безразличие (суперсимметричность) в отношении «верха» и «низа», «левого» и «правого». Растормошить молоко внутреннего капитана. Отдать швартовы. Не оформишь ли ты новый сборник?[9], — приходит брат Г к брату П[10]. Разумеется! — отвечает художник куда-то вдоль и вдаль, благополучно забывая обещанное… Через месяц, Г – Ну как, Друг? Рука П, не думая, без стыда выхватывает с полки первые попавшиеся листки с рисунками… 10-ка! О, как ты попал, как тонко почувствовал стихи! Сант Мишень. Непарный. Это да. Как на солнце. Любовь (amore — a mi oritur. лат) — течь, изливаться в другого, чтобы сделать его полнее, участвовать собственной сокровенностью в жизни другого, но никак не замещая другого. У иных неброских многих нет громких «серьёзных», «правильных», «взрослых», «верных», плавких имён[11]. Сложно с людской фиксацией, аттестатами и табелями. Делать одно (но каждый раз иначе), пить чай, смотреть, допускать, писать письмо, упаковывать посылку, сомневаться, встречать гостей (прямую речь), идти по улице, улыбаться в ответ, твёрдо говорить «да» (это не одно и то же с комфортной позицией «над схваткой», не одно и то же с цепкой нейтральностью!..), просыпаться (снова и снова) оставляя постель сразу, словно выбрасываешь старую обувь, выполнять обещанное, следить за собой, за произносимым и несносным, поливать цветы, ставить вначале стихотворения «***», в конце его бормотать «и так далее», в «нужный момент» распрямляя спину\поднимая голову\подставляя плечо, когда следует «находить голос», мыть руки — «героизм».

У видимого диапазона длин, вербализаций, поцелуев, колебаний, тёплых записок, времени, эмоции, циклов (тех, что ближе ли дальше), сезонов и замков, звука, ударов, стихий, кардиограммы, подвижных перечней, каталогов земных и небесных, восстаний, у цвета[12] — природа волны. В этом нет ничего особенного[13]. Когда к голове летят камни, 1-й отвечает: «силой мысли изменю его траекторию, и он пролетит мимо», 2-й: «сделаю так, чтобы пожелавший бросить, не смог оторвать камень от земли.», 3-й: «надеюсь, хотел бы достичь такого состояния гармонии с миром, чтобы ни у кого и мысли не возникло бросить в меня камень.». <...> «Совершенно не могу понять эту новую тему, операционные правила, пропорции родин, СОДЕРЖАНИЕ «…героя», подлинник клика, в какую степь пляшет сакральность, сколько прямого космоса свить в калачик родничка?», — пишет неоднородная сестра Л. «НЕ ЗНАЮ… не такая уж она и «новая»… возможно это и АнтиФома», — пробую нащупать. «Неформа?»

«Нет, это куплетное имя из равнений!..». «Т.е?…» «Помнишь: «Мороз. / Надевают ребята коньки. <...> / Фоме говорят: / «Наступила зима». / В трусах / На прогулку выходит Фома». А у нас обратное…»[14] «Не помню! Обойдемся без оглядок на соляные растворы…» — резонно пожимает плечами. «Плавный герой не стоит под стрелой, не пойдёт по улице, где человек с ружьём, не стоит на асфальте в лыжи обутый…» «А как же «Уточки заквакали! <…> Курочки закрякали! <…> Прибежал медведь И давай реветь: Ку-ка-ре-ку!» и эти вдруг беспечные оборотни, лисички со спичками? Что с этим?!..». ««Бабочка прилетит… Море и потухнет». Не стоять вовсе. Даже «на своём». И что такое «моё»? С обеих сторон выпал орёл безмонетный. Только вперёд, Весоруб! Переносной полюс. Приручения Центра. На стыке[15]. ВСЁ ВХОДИТ В СОСТАВ».

Поезд лабораторный остановился разговор. Клочок земли исписан доверху рукав. Затяжной клубок вывернут. До поры шторки в колбах толка. Зерно готово к прыжку. Кирпичный диктант вытоптан загодя кругами. Позывной продолжает прогулку огнеупорную. Течение закладок и линий жизней. Вот. И вот здесь. Поворот. Исследовательский. Ещё. Дышит как на ладони населённый пунктир отмеров ранений. Просто лучам. Полевым. Внеплановым. Но не только им. Мистик спустился с горы. Огоньки. Пошаговые. Неверующий с сарказмом спросил его пустую руку: – Что ты принёс нам из того расчудесного сада, в котором побывал? Мистик ответил: – Очень хотел обнять его, принести охапку побольше цветов, подарить друзьям. Но от их дивного аромата у меня закружилась голова, и я выронил букет. «… так неопытен и невинен, самая чистая лилия кажется, по сравнению с ним, бурой свиньей <…> где-то «там», среди ландышей и бузины. Не будем же говорить о герое. Ну его!»[16]


плавный герой

(Анна Глазова, Вадим Банников, Василь Лозинський, Вера Воинова, Виталий Зимаков, Евгений Пивень, Кузьма Коблов, Лада Чижова, Лесик Панасюк, Марина Курсанова, Мария Банько, Оля Брагина, Сергей Синоптик, Станислав Бельский, Таня Скарынкина, Ти Хо! (р-р.) муштатов, Шамиль Гасанов)


Анна Глазова

*

когда паводок — наводнение
тогда и чувство: потоп;

но всё же оно — поток,
он — из талого
перетекает в далёкий,

и она, даль,
и в близость втекает
из-под тёмных костей, корней,

разветвляющих то, что течёт,
вверх к облакам:

«всё течёт»
только часть всего
что сливается.

*

когда ветром вдруг дунет
из исходного сада
понемногу
растворяется кожа
и сними кожу и сними тело и сними сердце и сними свой огонь
и останься вода
и растворись
и исчезни прозрачность
где её нет там и исчезнуть нельзя,
………………………………………………………………………
вернёшься. долгие часы идёт преображённый снег. таять.

*

есть кому тёплая кровь
не помешала сойти в холодную воду;

значит,
есть хладнокровные
кто взошёл в облака.

так же
входишь в свой ум
как в опасную влагу,

чтобы продолжить
не род
а необжитые
способы жить.

*

прикосновение лечит.

(когда тайным составом
мертвеца спасают от тления
касание рук означает мёртвую воду;)

снадобье
тихо
как знание знахаря
из тебя исходящее
меняет состав
того жидкого
в чём только и держится то
что можно — если забыться —
назвать собой.

*

так сливаются реки
текущие с разных высот,
одна темнее, другая светлей,
водные сумерки их середина

(не полночь, не полдень
а сумерки – середина ночи и дня)

не половинна, полна
та полоса
где две воды
и теряют и обретают
имя.

*

вглядись в яснотку
близко,
до слепого пятна,
до неясности,

где ещё искать знание
что цветок — это запах,
зверь — мясистость печали,
человек — радость и грусть разговора?

там где близость,
кончается ясность,

закрываешь глаза вблизи запаха
закрываешь,
опуская в сок губы,

закрываешь и рот
когда разговор
течёт не так как вода
а как кровь или слёзы.

*

в этом спокойном омуте,
посмотри, и ты не заметишь,
открывается водоворот
(это рот пьющий спокойствие);
то
что
стояло на месте,
чувствуешь, вокруг тебя закружилось:

это ось искавшая место
проникла в твою середину
и то
что
и раньше тянуло
за её поворотами
в ней
находит
текучий вес.

*

из-под лежачего камня
вода течёт
если должен оттуда
ручей начинаться,

и меня тоже выносит
из-под исчезновения:
из человека выносит
(или сам он выносит)
то что сложилось,

и где оно развернётся
выйдет наружу,
будет различие между
течением и ничем.

*

изобретению безбрежности
предшествовало
разоблачение:

у голого тела нет берегов;
изобретение тела
произошло
с внутренней стороны
которая стала –
обретённая –

облаком
для лица.

*

медленно увивая
семью покрывалами
в теле под кожей
укрытую память

ты в себе углубляешь
пространство в котором не спишь

чем плотнее твой узел
тем глубже уходишь,
время,
река,
внутрь колодца внутри себя –
память

*

разве ум бережён,
никогда не спящие силы?
и та тяга
которую ум
отпускает во сне.

то чему подчиняется сила
схоже с тихим разделом
вод или ветра (вод и
ветра) –

здесь останешься жить в умеренной пустоте
если только на край не потянет
ещё один берег.


Вадим Банников

*

зимой немые снимают на берегу океана опасность
накачанной шеей голоса сквозь минуту после
опережения нет ничего
но калач
пекут с ванилью и украшают
я куплю тебя за половину бутерброда с солью
за то что ты \ за то что ты прекрасней
все кто имеет шерсть и плавает – прекрасны

137.

огонь не выбирал и вместе
мы, быть может, лепили \
как всегда
я не выбирал, я думал \ обо мне
спроси волос кователя, мечей
ты думал и я думал \ обо мне
спроси всех кто тобой
любим всегда
он твёрже всех \ любим
всегда
спроси его: ты думал обо мне
острей, чем волос маяка
чем на всю ночь воде отдать всегда
я грелся так и оказался как всегда
одна ты \ я никогда
я вижу никогда
чайна чайна

*

прохладен зверь ко мне, назвавшийся рекой
я логан выкинул и хлынул, как народ
понежился рыболов \ парусует в рыбные пастбища
не позволяй душе имаго
такая глубина лирических потерь

154.

нет веса внутри у пальцев
не чувствуется \ и позвоночник \ будто на пузырьках
романтики в душе
они все там уже
все там уже они \ висят они все
там уже они
здание в дорожную кровать \ пара дней
чемоданы, лодки, динамо, сингапур \ гонконг \
сайгон \
звёзды просто светят себе светят, но
для нас они превращаются в созвездья
мне необходим этот июль
мне так был всегда необходим этот белый и
не только необходим \ а я из
него и не вылезал
на площадке \ там где
хмуро груди поднимались на
худой конец
потому что были большими
крылья в полёте не болели простудой

134.

мой портфель теперь из пены
сердце из портфеля
будто ключик \ будто ключик заструилось
волосы, похожие на искры
хлопья снега где то за уралом
мы срослись железными шагами
кости гнулись, кости делались узлами
но чернее листьев запеченных
хлопья снега где то за уралом

*

у стоков неутешного тепла
как измятая земля
колесование \ платок
мешок
старый, как кипящее стекло
обструганный
счастливый океан
болтливый \ голубой \ пшеничный \ горячий
в сад он бросил крыло горячее
то он по глотку
то косточка \ густой от звёзд
вижу я
в рогах ручья \ в красных
лентах соломы плачет погремушка
наблюдатель надел обёртки
пошёл в камень
пошёл в камень, я сказал!
уже никто не просит
слов
и умер сад
ветром \ лицом

117.

я люблю, когда любим
солнце и цветы
только кольца, только пузыри
вот он рай, похожий на молитву в одеяле
искры пробежали \ жёлуди упали
я люблю, когда река
и ты, брошенное тебе – повисло
только когда ты не отвечаешь
я и кустарники смотрим на тебя
потому и строчит скворец \ и звёзды
рожают другие, или поэтому солнце
когда нас не будет
обнимет жидкую землю
лицо каменное
хоть ложи в грузовик
рядом со сломанной грудью сосны

156.

падает крупный, как бумага, снег
он всегда хотел быть там
и другой на его месте захотел бы быть там
часто этот плачущий человек непременно
кончает в конце

155.

скитанья придерживались бабочек
бочка получила нежность
структура в последний раз наградила гелиады
нежность – это покой, дружба
благодарность
согласен, камера во рту это перебор
уже \ ещё
газ хорошо выпускать в
камышах, где
в зарослях где
я скажу тебе, наконец
ты овен а я весь в меху \ скажу тебе наконец
ты овен а я весь в меху
да \ мы наследники
мы поднимаем лошадь краном и делаем
ей движения
лошадь –
ходит
да \ кусты пример короткого всего
они
они и закончились

183.

пол ответчика имеет значение
пол лица имеет значение
пол звезды имеет значение
пол полуночи не имеет значения
пол
ответчика \ лица \ звезды \ полуночи
имеет кого \ что?
значение
не имеет кого \ что?
не имеет значения

127.

????
?
?????
?
?
?,

153.

ослепительней золота рек
всё что истощается и так далее \ вся эта рухлядь земная
цепи и камни, против которых стоят зеркала
они чистят зубы и пахнут
звенит колокольчик в штанах
нет \ его никак не удаётся скрыть
лев отдохнул и пнул отсюда солнце
и ослепительную реку
он запахом своим пустил её на облака
она сама не пожелала не существовать
так и бегает
на цепи зацепились звоны росы
и зеркало в камне
нашло пустоту, куда навалило камней

194.

снег и вода
и все они идут
никогда не остановится \ до свиданья, до апреля, до юга
но и он никогда не остановится оставаясь
никогда не остановится оставаться


Василь Лозинський

Сихів 24/7

Приїхав з Берліна і тепер
можу сидіти цілий рік вдома,
говорять, він дуже добре впливає на творчі
плани, не жартую, бо повітря там чистіше ніж у Львові.
Я можу милуватися краєвидом висоток на Сихові,
виходити у сонячні години на балкон у авіаторських чорних окулярах та спостерігати за
рухом маршруток і пішоходів.
Я буду чути розмови сусідів і їхній ремонт або вечірню телепередачу.
Я буду чекати води у кранах.
Я буду бачити синьо-жовті прапори на будинках з чорною стрічкою, бо вже щось там знову…
«Сонце, люблю!», «Софа, Христя, Фуня, Наталка – друзі навіки!» будуть ніби посланнями
інопланетян виведені фарбою на асфальті.
Усе як на долоні – церква, Арсен, пошта, гральні автомати, кіно,
внизу стоїть біла «Волга», яка з місця не зрушить, коли все побіліє і почнуть тріпати килими,
Таліб говорить, що в Google Earth сихівський масив нагадує якогось пікселізованого
чоловічка у стилі стрітарту.
Всі інтелектуали закінчують у цьому великому східному місті свою кар’єру як діджеї або
дизайнери, написано у путівнику, і ще, що з корпоративним стилем не варто боротися.
У вухах ню рейв, якби написали в «Інтро»:
французька команда побиває усі рекорди наших музичних вподобань,
особливо коли потрапити на їхній концерт, потиснути руку кожному з артистів та запросити на батьківщину не вимагає спеціального фанатизму,
тут їм дозволять виступити з новим альбомом «†» («Хрест») в церкві навпроти,
тим більше в ній вже показували «Страсті Христові» Мела Ґібсона,
правда, без присутності режисера та акторів.

Прибиральники

Безпомилково працюють, будять зранку,
коли ще не світ, шкребуть мітлами
по асфальту та бетону, уночі роблять об’їзд
колеги на сміттєвозі, юні парубки, а він або вона
неповороткі, сновигають з мішками,
переважно таки жінки-прибиральниці.
Коли вже офіси пусті і залишилися ті, хто
не спішить додому, вони, іноді юні, витирають щодня
пилюку, збирають, пересипають скомканий папір
із відер, у жовтих ґумових рукавицях перетирають
усі поверхні вологою ганчіркою. Як би не насмітити
думають працівники, повертаючись вулицею
додому, як донести до смітника огризок яблука,
обгортку від Снікерса. Залишаються липкі
плями на асфальті та мармурі, доки не приїде поливалка
або не впаде дощ з неба перед церковними святами.
Артилерія укомплектована, щодня ведеться боротьба,
коли поступить наказ з верхівки, і ось вже все
блищить, доки хтось знову не піде в атаку і не
жбурне качаном.

В іншому випадку, коли б ті не смітили, сиділи б удома,
баланс як не крути порушили у природі сміттєві відходи,
іноді мене через це гризе совість, завжди є вибір викинути
все до одного смітника або викинути у контейнер з переробними
матеріалами, вагаюсь куди викидати те або інше,
уявляю собі це сміттєзвалище, тих пристойних працівників,
на сміттє-роздільному заводі, людей які на цьому заробляють,
завдяки тому, що продукуємо сміття. Цілі міста на ньому
побудовані і вже трохи є його в космосі. На цьому заспокоюся
і думають про майбутнє, про чисте сумління, про армії
прибиральників та прибиральниць нашого сміття.

Gotland

Сцену середньовічних турнірів демонтовано
залишилася природа, мури, вежі, церкви,
точніше, що залишилося від них, після того як
тут були датчани. Але не зруйнували повністю,
щоб побудувати на місці нове.
Таке затягнуте у часі «Жертвоприношення»
Тарковського. Всюди сім’ї з дітьми, на цьому з
найвеличніших пленерів, тиждень переодягнені
у простий люд або рицарство.
Вірші не пишуться про це місце, а лише про те,
що за кадром. Постановниця кадрів виправдовується
через комплекс, що не потрапляє у фільм як акторка.
А що допіру режисер, з яким вона мандрує?
Може сховатися за вапняковими скульптурами,
на березі острова, т. зв. шведською раукарами,
доки не придумає подальший
сценарій, як шпигун.

***

Дорогий путівнику по Римі, я
напевне не був у Римі,
але від кількох днів до від’їзду
був переконаний,
що ти у мене є, що я тебе
читав і дививсь фільми,
які були у тобі зазначені.
Чи залишився у старій квартирі,
бо я пам’ятаю його на різних
полицях при переїздах,
але я завжди залишав за собою
пусте місце, відносячи все своє.
Я собі тебе вигадав і, мабуть,
не купив. Головне, що не зруйноване
місто, тече вода в річці і в ній канцелярські
папери, на яких я допливу до тебе.
Аби не впізнали в мені протидії тирану,
аби держава полісів зацікавилася
моїм путівником по Римі.


Вера Воинова

хвоя

шпатлёвка в чистом сердце, вдоль леса. круглый лес не пустит картон, как и тот не поселится внутри стебля. вата внутри сосен, жёлтая, станет зримой для травы. тише травы, я ел пенопласт, как я мог тише , ждал вату, как сосёт под ложью, под её каркасом. трава: полынь, ковыль, осока, — резкость и тишь сразят вас. резкость и тишь не оставит от ваты камня на камне.
с вопросом, из каких растений сделан словарь растений, осуществлённым на прочность, входишь в бор, смотришь в море: как будто никогда не было их, и вас, они говорят. не было ивас, плачьте по местоимениям, пенопласт и вата внутри чьих, чьих? на то и они,
переселенцы, чтобы идти вдоль, по курсам, кройка и шитьё моря такое, что от подлинника и я не отличен, а у ваших действий противников нет. ещё одна, 2-я, гвоздика, говорит: а 10 мая я умру, и что? буду цветной картон, картонный лес. мы его резали, подрезали, долго-долго и тихо: в нём ли и ты кладёшь снег в подколенные впадины, а леденец – под нёбо, и подгибаешь колени, сворачиваясь клубком. вот и она горит,
вся освежёванная жизнь, костёр. море, костёр, на берегу мы едим кровяную колбасу, и легко сердцу, ведь зола, зола ещё нескоро, вата ещё нескоро. но крупные картофелины лежат в золе. и ты, как и кто-то, смотришь, смеёшься, взахлёб: как только запах хвои острее, смех памяти не остановится. всё громче.

галька

запах прибрежной гальки существует когда
береговой линии не слышно.

она лежит головой к камням. и очень тихо.


Торги за царапину отсыревают впрямоте.
Как ворох прямоты умеет шелестеть тогда
Непромокаемая полость нутра
Пойдёт свой брезентовый дождевик
Резервуар кро смотрящий вверх
Бинтом ударит себе дна
Красных шашечек поклёп


Из саженца
Скамейка подросла уже
Л а б о р а т о р и я
окрашено
Обручи их


Виталий Зимаков

***

подмастерья деревьев дня этого подмастерье
цикл публичных лекций проводят реки и озёра
помощник садовника впечатлён ивовой изгородью
да и какие там ивы львиные гривы свет проливной
в масляные краски по-птичьи роняет перья
крохотным грохотом взбитые лап кротовых
нам-то что мы их хоть изморосью хоть изморозью
прибережём домой

***

перебирая записи радиопомех
в тетрадях на салфетках где попало
свой почерк едва разбирал сам
с переменным успехом
преломляя свет и лепет на всех
кого встречал ещё вчера казалось
с чьих похорон возвращался
к простудам и радиопомехам

***

всё что осталось от библиотеки
одна перекопанная и разграбленная мародёрами книга
напоминает валежник заброшенного яхт-клуба
кроны вёсел и мачт в корни грая
камешками пуская через высохшие реки
в оглавление ассоциацией друзей жака-анри лартига
представленных дней кратер цветочной клумбой
под переплётными лентами догорает

***

начало пятого в пустом зале ожидания
в переводе скандиаки уильям сутар
стихи эти в памяти до сих пор
так же как замерший аэропорт
дыхание посадочных огней среди гор
и дождей без определённого названия
в переводе скандиаки четыре утра
почти все мои воспоминания за тот год


Евгений Пивень

Из книги «Погода в Светлицком на неделю»

***

Потом из угла первого замечательного дома и второго замечательного дома — восход
в пять : сорок пять, вызывая видение обширных пространств за пяти-
этажками. Жёлтая спутниковая тарелка. Семь : тридцать
два – солнечный свет искажается двумя облач-
ками, одно из которых быстрое, по стопам ветра
спускается к другому углу, где голубятня. Ещё домашняя птица,
там застрелили кота с буквой эм на лбу, таких много. Пора
вести учёт несанкционированным пристройкам. В расформированной
комнате БТИ есть информация, из-за которой
убился хозяин упомянутого оружия, распугивая пернатую армию
приоткрытого восхода. Хлопает от малейшего
дуновения. Ждёт ухода смотрителя – выпростаться.

***

Казакову (ещё один)

Не прекращение, нет и не перекрещивание,
кажется, было: перекрышь,
для дополнительной чистоты литья.
Застолье застоялось заполночь,
ожидали наступления часа,
поправлю: восхождения часа,
раскрылся в центре небесном,
кинулись вытаскивать на улицу мебель,
лежат, уставились:
чистоты не уменьшилось,
звёзд по-прежнему не счесть.
Уточнение мондегрина
демонстрирует годные слухи:
утро, при хороших показателях.

***

Желтогарячая жерства, пятнадцать:
сорок семь, небо вдавлено верхним краем насыпи, синь гуще
в пограничном слое, стрекозы липнут к направлению к воде,
любовь – говорил же – тёмно-синее, огромное и теряться:
жерствяные горы, стрекозы, озеро о четырёх рыбаках
точнее один орошает над обрывом куст
прижимая к велосипедной раме лёгкий букет
лекарственных трав
против агорафобии
на визитках его процарапано

двое мальчишек
таскают с собой муляжи камышовые
рогоз
приходят сюда высматривать

четвёртый
с надбитым краем
неясен пока
иногда проверяю
но чаще наслаждаюсь праздношатанием
Пятнадцать : двенадцать мы пропустили,
пятнадцать : тринадцать нарастает в затылке
вдавленной синью пред.

***

ракушечник мироточивый
прогорает быстро
останется кристально чистый проём
остывать
бывшее дверью окном
тело твоё
створам речным подобно
тело твоё
умиление корреспондента
не помещается на разворот
заладил: погода погода погода
заброшенного посёлка
взгляду случайному радо
тело твоё
камень на камне попрало
тело твоё
степные светильники
хранят в молчании
напев удивлённый
гаснущими следами
падает за горизонт
тело твоё
час начинается новый
тело твоё
корреспонденция
долго ещё будет слаться
в подтопленные подвалы
прости уж её


Кузьма Коблов

Стихи (35)

И впрямь. На прогулке искала урну
Для мусора, с этим проблемы, и возле буквально
Споткнулась о солидный горный
Велосипед. Хозяин снимал стеклянный
Массив метрах в тридцати от, правильно
Расставив ноги, не вращая пластмассу, скорее
Просто прижав напряг пальцы, увлечённый,
Поджарый. Стоило сесть и он спохватись
С опозданием, не понял, я не похожа на и
Это было невозможно, но старт дан, и дистанция,
Почти разрешенная первым рывком, разрывается
В мою пользу. Места знакомые, второй
Поворот по тропинке на ореховую аллею, а
Там можно срезать не доезжая до оранжерей,
Однако, снимая одну руку и лишь слегка
Придерживая второй, плавно поворачиваю, дать
Круг. Мой потерпевший, пунцовый, стоит,
Раскачиваясь возле той же урны, подвывает,
Отложив камеру. Я проявляюсь в его поднятых глазах
Не сразу и снова поздно, пусть
Даже скидываю скорость из любопытства. Только
Растерянность. Метко и ловко дёргается в нашу
С трофеем сторону, но, быстро прижавшись
К лавке, назад, кладёт руку на аппарат. Наверно
Вообразил, что это я так вот играю, пусть
Глупо, но ему уже кажется это забавным. Зря. Я
Снова сворачиваю на ореховую и срезаю, листья
Сверкают, ветер только сгущает у моего лица
Воздух. Несколько прохожих, приветливы, пару
Минут до калитки и светофор. Первый раз
За всё это действительно улыбаюсь, догадался ли он
В тот момент, хотя бы из любопытства, сфотографировать.

Стихи (36 — 37)

Она запрещает и тянется, кипяток, спрашивает
Где вот это всё? Где гибель питонов? Пока ещё
Темно и рано и туман. Забавная, я видела в окно
Как она сквозит, а она меня, около окна, ну а вообще
Она приветлива и сразу говорит. Мы познакомились
Но как-то безымянно, прошлись как будто бы
По-дружески по парку в музей по лестнице потом
Нашла отличия в сиянии сечений, что света
Больше чем один и это так всегда, но вдруг стало
Очевидно, я успокоилась, это уже всё. Никакого «внутри»
На наших тенями расчерченных лицах. Не пойму — говорит,
Смотри — говорю — я испугаюсь, а ты ищи
Мои вещи. Забыла обратно, кухонным голосом гибель каких питонов
Как это кипяток? Многоточие в диалоговом шаре над головой,
Сообщницы в культурной галерее. Пойдем? — куда? —
В пекарню высоты. Выскочка, не знаю
Ответа на эту шутку. Немного связи нужно, больше
Теплоты, немного говорю недоглядела, что остаётся —
Лучший результат. Наконец она как бы попросту замечает:
Все мыши отравлены. Просится. Нет сна.

Стихи (38)

Пусть не выходка из готовых,
Чуть не капля
Прозрачный двор напросвет. И стекло
И пёс, например,
Безголовый, но не менее ловкий, чем был.
Насмотрелась и ринулась сквозь
Паркета орнамент настроек, влажной метлы,
На полу полусухие разводы, как
Лапы. Стерео-рисунок: восток, пески.
Дождь сквозь лай и тише. Совершенно
Наполнила каждое до одного
Вёдра, радио колышет крылья слишком быстро
Которые выше черты лица уносят вокруг.

Стихи (39)

Видно, что на весу пускала
Обод дна. Впереди свист, правильно — матерный,
Нечленораздельный; и то, что чудеса, дрожит.
Пластика бывшего друга карабкается в гнёзда глаз,
Хлопает руками в комнате и смотрит, как на пустую дорогу,
В ноги. Я найду муравьёв-направления, обязательно,
Сию же секунду. Чемодан
Наталкивается на себя
В том виде. Сердце — совесть. Спокойно
Дышат все мои цветы на подоконнике,
Чтоб мне не прерывать чудесного пóля улиц,
Спускающегося от железнодорожных станций.
Я пропустила с выходом грозу
А перенос не значит.

Стихи (40)

[эпиграф]

Топографический бред, будто из новостроек
Можно выйти прямо к зданию бывшей
«Мегасферы», занимательно; — когда
Я оговариваю настоящим всё
Остальное время. Неточно получилось, но
Похоже. Мотив такой: вот имена интуиции,
Которые слиты архипелагом позиций,
Который / распространиться,
// маршрут / границы,
Которая / отделится от дома, который
Больше, чем был построен. И голосом, который
Умиротворяет, произнося, что нет никаких «приходят и
Говорят», «сквозь меня», «вырыто из земли»; голосом
Правда что похожим на часть тела.


Лада Чижова

***

передвижение исключительно на собаках
как продление молодости – особый
  числовой код в удаляющемся лице

на краю темноты вышли руки
в нежное мясо ночное                 
на уровне         океана          голова        не случается
только         азбука          жеста         или        прибоя
и соединение собак и соленой воды возможно родит
  нового бога для этих мест

спокойно усни до того как они за стеной вдруг 
  включат попсу
я оберегу этот сон своими зубами
ты проснешься совсем уже новым
  человеком

***

ты шагаешь в воде – до первого выключателя
видишь их имена
по-именованы
ты спускаешься к концу и переворачиваешь шашки
это игра в городки с начала
?
вот лежит алфавит
алфавит становится богом
пробовать на язык – бога
он кругл безгласен
а значит
не вы-явлен – сколько ни отрезай по краям
до сердцевинки

это буквы во рту сплавлены
и как
назвать это
сияние
?

эта случайность не может быть
тобой

ты встаешь и сразу
виден горизонт
пересеченье балок/гул ветряной/вертлявые ветви
и провода спутаны для тепла
и кто-то
за твоей спиной освободил ночных птиц
и лошадка – качается

страх именован
и ночь творится

///

не человек (вне любого героя) растраченный
пусть эти мускулы будут у книги
станут пусть эти мускулы там
и жировая прослойка

очень серьезный разговор: так
все вещи вдруг берут твердые имена
на чуть-чуть (но не доносят)
так как?

обходя обводя всю эту сырость стен
всю зеленую школьную краску
все дома обходя и живых и живот
глаз: сколько физики в эти дверных замках
и в зазубринах на ключах
бог дверей – жаркий бог

мужество – не человека – нет
и тут же – память как
время упавшее в ямку (а еще стены стены)
склеп у костей – так просто придумай вазу
или музейный вазон

вдруг язык начинает откалывать эти кусочки
глины внутри Языка (то античные
амфоры и килики и просто –
улыбки Кор – молчание древних Мон)
как глубоко бывает между двух фонарей.

+++

лицо это сделано из земли – рукотворная кладка землицы
наслоение через музыку (ветер в лесу в промежностях
деревьев)
наслоение через дыхание (тоже музыка здесь) – такт, ритм и прочие механизмы
сломались.

отлетели куски от лица туда
в попытку замереть внутри всего человечества
внутри ртов жующих, внутри жаркой красоты размножения
раствориться внутрь мира через все человеческое – разом
стать процессом сооружения моста или здания бизнес-центра.

лица расщеплены на части – догадки
может быть, вдруг угадаешь, что здесь не так (у тебя две попытки)?
и заново выстроишь все это человеческое бытие?
рекламная кампания всего наичеловеческого (ключевые понятия: еда, убийство, любовь, насилие, прагматичная красота, обозлившееся сожаление о содеянном) – вперед перед нами.

земля – пахнет новой травой – такой запах нежности
лес чувствует пустоту и вдыхает траву, чтобы заполнить межреберное
вдыхает жадно и остается навсегда в спокойствии, где только птицы и где только мыши и ящеры, где ветер остался, где растенья и их имена поменялись местами, и лишились классификации и полезных свойств.
и вот только между ребрами темные полоски.

***

круговое
движение-буравчик
в этом море пытаясь увидеть гору так и умерли все
(просто вдруг перестали дышать)
установить новый язык в самом центре венца
заговорить зубами ребенка
новь – на краю самого красного воздуха
(это кровь – вещей)
ответ черным внутри тишины
как рождается форма ?
белые астры
новый гомункул
антибожок
человек

***

внутрь нового гуманизма
  наискосок вошел
стала       думать        иначе       вода
все вещество поменялось и стало – описание вещества

розы24 – сауна для мужчин – поступление синтетических устриц
а они зимний лес рубят
а они по лесу гуляют
в него кричат

дышит подкожный человек на раз и два
  с перебоями
смерть бога        смерть человека       собачий рык
   ров в душе        а в газетах:
срочное удаление лица из Перми в Воронеж
(тут главное – высчитать километраж)
следом дети выращивают в зимних уральских окнах
  хороводы снежинок
и еще добывают из чая – кофеин

есть ли здесь вера      ?
отчаяние     ?
счастье в ночной голове     ?
скважинками

***

соотносишься
с бледно-зеленой стеной как слепой и не названный
с круглым мостом как комок как плевок в подвижную темноту
с чужими руками как нежность когда уже умирание и комары
и со зрачками глядящего на тебя зверька

как книгу читать по ребрам
или ребро перекатывать в пальцах

с высказанным числом соотносишься тихо как музыка далеко
с отчаянием в продолговатом
уже затянувшемся сильно таком одиночестве
глагольном
глагольном
с оцепенением в утренней дурноте половины шестого
просыпаешься и тошнит как будто наелся чего-то во сне
такого телесного
как будто совсем видел сон и стал человеком

соотносишь себя тайком со всяким как будто другим
с красотой неожиданной здесь или с наличием чека
после вина
или еще так прозяб
что уже ненавидишь предметы и принимаешь корабль как чайку
или вдруг узнаешь старого друга который не видит тебя в этом
слишком ускоренном шаге
пропадает
пропадает все в центрифуге
как и было понятно сначала

путешествуешь паразитируешь по телам
и даже после конца ты еще будешь здесь
безысходен
ты так явно присутствуешь: давишь случайно жука
он смертельно хрустит
и девочка улыбается тебе до взгляда

испуг неминуем

От точки к фигуре из линий и воздуха – немота вожделения к объему (как встать? и как – после – присутствовать?)
Вот случилось – стал слышен свет: и тьма внутри потока речи – не то же, что тьма в окне (также не мрак междусловия).
Стержень встал болью, расставляющей линии в лицо и потом – в человека, которого после творения уже не было
(только в фейсбуке будут еще пару дней писать слова, а дальше – иногда в день рождения, иногда в день выхода).
Легкость, потому что этот розовый пух исчезновения – он скатывается комками пыли между вспотевшими пальцами и вслед за последним шагом (здесь окно – это страх и магнит), превращаясь в подобие перьев, а мы смотрим овечьими глазами на камушки рта: как он молчит?
Неясность прикосновения руки, ставшая точкой, фигуркой, плоской, бумажкой:
если слова здесь были, то уже срослись со всей головой.
Это похоже на Землю. Да-да, это вроде Земля.

– –

синий
произнесено так: синий
криком голоса и живота изначально: синий
а сначала – вдыхалось и строился мост
из костей
а война
проходила мимо пока спала
не моя же и не ее – отделения
вся жизнь из таких отделений ячеек пробирок
и малиновый фенолфталеин
и синий зачем-то лакмус
покажут тебе ясно
где и что

– –

но химия отвалилась от головы еще в восьмом классе
там все взрывалось и пахло
и было алым костром горело летело вдоль стола
и были еще провода
а иногда зачем-то электрофорная машина из кабинета
так выучили «костерево – лучшее место на земле»
и еще: «где родился – там пригодился» не ешьте мел!
мел состоит из трупов животных, а на географии важно
нам говорили про точечки натовых баз
мы боялись и хотели сбежать из «костерева –
лучшего места на земле» из нашей «россии –
самой большой и богатой природными ископаемыми
страны» и даже отличник


Лесик Панасюк

Жовтень

Зранку очі закочуються до голови
наче кулі у лузу
закінчується світ
від тебе лишається тільки пульс

Ми годували хлібом диких качок
о як сідають вони на воду
навіть не помічаєш як струменить і підіймається
кров із вікон багатоповерхівок

Ніч і ранок був дикою качкою
вулиці були шиями
із пір’ям кав’ярень і магазинів
і пір’я росло між пальцями
і насправді ці два дні не закінчились
цей жовтень ніколи не закінчиться

Хотілося прикинутись демонами на будинках
чи перетворитись на речі з антикварної крамниці
нас все одно ніхто б ніколи не купив
я був би старим касовим апаратом
а ти порцеляновою вазою
тільки б лишитись
тільки б не їхати

Ніхто не бачив як ми падали в темряву
й лишались живі
лишались щасливі
не бачив ніхто бо дивились на кров
що підіймається і підіймається догори
а ми падали і забували
забували і падали

А качка одна силкувалася вихопити мої слова
із чужих ротів
наче найкращу поживу

Вкрадені слова тепер не сказати
язик не слухається
і серце як осінній одяг
з вирваними ґудзиками наче літерами

Сподіватись тільки на качину впертість
бо у кожному ательє говорять одне і те ж
немає у нас таких ґудзиків
можливо є тут
пишуть адресу на папірці
проводжають розгубленим поглядом

І тільки твій пульс
ходить за мною
і говорить до мене твоїм голосом

Що мені

А що мені
хапатися за твої легені
що пливуть вітровою річкою
чи не скидати твоє волосся
зі свого одягу

Я намагаюсь впіймати твій погляд
наче застібнути сорочку у повітрі
але не розумію куди ти дивишся
і чи взагалі дивишся
якими нитками пришиті ґудзики твоїх зіниць

Що мені лишається
поки ти ще не поїхала
продовжувати робити дурниці
як дитина ні на кого не зважаючи і зі сміхом
чи вигадувати що тобі має наснитись
щоби не прокидалась від сліз

Якби твою білу сукню
обмалювати звірятами
ти б випустила їх у найкращому лісі
довго з ними прощаючись

Якби ти заснула у найкращому лісі
то прокинувшись виявила б
що поділ твоєї сукні тепер обріс квітами

Якби впіймати твій погляд
і розгледіти зелені зірочки

Я не застібнув сорочки у повітрі
іду тепер з вокзалу розхристаний
наче мені найтепліше цієї осені

І що лишається
тільки вірити тобі
твій запах
якийсь хиткий човен всередині

В такий час

У мене сіпається щока
наче зараз має вкусити оса
і в тебе усе валиться з рук

Тоді згадую як діти лякали дерева
щоб ті губили пташок
які спочатку падали вниз
а потім підстрибували наче м’ячики
але не торкнувшись перед тим землі

Здається щось має статись
перегоріти лампочка
вдарити блискавка
вибухнути тарілка у тебе в руці

В такий час треба просто брати тебе за руку
і виходити з дому
куди завгодно
просто виходити і не озиратись

Інструменти тепла

Бобри сточили нас і загатили річку
лежимо слухняно у воді піднімаємо рівень води
зупиняємо течію

А скільки із нас можна було б зробити інструментів тепла

Тепер тільки слухати прозору тонку сопілку горизонту
бубон сонця з золотими калатальцями

А річкова риба бачить у нас чудовий ткацький верстат
стрибає човниками між нитками води
скоро буде чим укритись

Діти що біжать до річки не звертають на нас уваги
плещуться хлюпочуть псують візерунки на покривалі води
та й якби побачили нас то не впізнали б

Ніяк не можуть нами бобри натішитись
обіймають маленьких бобренят і розповідають
де знайшли і як сточили

Ми гілками зчепились
ми вкрились водою

Тепер тільки слухати валторни і туби хмар
тільки скрипки та альти перелітних птахів

Бобер плескає хвостом по воді
а наші волинки сердець виграють одна одній сонні мелодії

Експонат

Двоє молодих археологів
розкопали кістяк вітру
тепер він експонат Національного музею
тепер він дме тільки для Національного музею
і для його відвідувачів

Не пливуть млини човнами полів
нерухомі весла млинів
повітряні змії змирились
не рвуться носами на волю
повітряні змії як собаки на прив’язі
груди вітрильників обвислі
наче груди старої жінки
повітряні кулі як перегорілі лампочки

Але колись відламає хтось одну з вітрових кісток
і винесе під курткою з музею
неначе вогонь

Липень

Сьогодні раптово сховалося серце
й поснули пальці

Борсався з туманом
і нічого не відчував

Ні дна човна яким бавиться хвиля
ні зеленої лапи ялини
не відчував

Спробував читати чужі вірші але бачив тільки жаль
подумав було читати історичні книжки але яка ж історія
нема ніякої історії і не було ніколи
замість історичних книжок друкуйте чорнильні плями

Ми завжди жили у казках
я до прикладу виріс із яблуневого зернятка

Лежу горілиць
але ніхто не нап’ється з очей моїх
ні птаха ні корова ні пес-приблуда
бо сьогодні сховалося серце й поснули пальці
як у цей день налаштувати гітару
як у цей день співати

Вириваю язик свій
і кидаю у небо
бо сьогодні найбільше хочу говорити
але слова тепер не мають значення

Не треба нічого все ясно й так
бо серця нема
а може ніколи й не було
просто віриш книжці з анатомії
а сам живеш у казці

І пальці тепер як олівці із загубленими стрижнями
як бджоли що вжалили вперше й востаннє

А серце
що серце
порожня каструля
дзвенить при кожному необережному рухові
а зараз і воно сховалось

Навіть липень тепер який
не читає тобі твоїх улюблених поетів
навіть не говорить до тебе
забирає людей
забирає пальці
забирає серце


Марина Курсанова

Попытка провинции

Пока провинциальные поэты
рассматривают землю в мелкоскопы,
не замечая гусениц, однако, —
холодный флаг стремится лечь на землю,
дома стоят, прижав к груди балконы –
пустые незакрытые шкатулки;
пылает рот разбитой красной клумбы;
из женщин получаются народы,
составленные в шахматном порядке,
бросающиеся на баррикады
(но власть, на деле, — избранность лягушек,
во рту которых – прутик и молчанье);
смертельный пастушок терзает серце,
в очки вбивая траурные гвозди;
стада-стада из бумазейних тряпок —
«кто жертва? где алтарь? зачем? что делать?» —
и комья колбасы летят сквозь время,
и, в разовый пакет вложив пространство,
туманный переулок виснет, виснет,
и гул перерастает в крик «Веревка!»…
Но – только что напрасный жар Героя,
ломающего слог во тьме герани,
внушает рост, соседствующий с кровью, —
и потому любовь и состраданье.

***

Как парус-парус безрассудный,
что хлопает в сырых слезах,
как острый риф, как нежногрудый,
но верный юности вожак,
слепеющий от упований,
от простодушных тайных клятв, —
он внешне груб, он мальчик тайный,-
прерывист, тих, зверин, крылат.

Прощание богов

(распев на мужской голос)

«…Все силки, все калитки, все летники, ласточки, лесы –
в этот полдень, когда и охотница дремлет у древа, —
список, небом облитый, манок, золотая деревня,
где форель, и вода, и дымящихся пастбищ завесы.

По лопаткам щебечут шелка и шелка – локти внемлют,
подбирая богатый озноб, гибкий холод пространства.
Сколько бабочек здесь для тебя – переменной охраной!..
Запрокинутый выпуклый лоб – и чудесные гребни.

Все наряды твои – все ненужные Облаки тела…
В пальцах трону нектар языком осторожным и жадным.
Горячей, чем ремни, полудневные запахи сжали
твой затылок и стан, и тяжелым наполнили хмелем.

Это время Эллады, тоскуя жуком жестокрылым,
растянулось во сне в ожиданьи любого героя –
из ночного отряда, несущего гибель и горе –
близнеца по Луне – то ли женщину, то ли мужчину….

Но пока спи, моя, шлем волшебный не передвигая
на солдатской траве, где шмелям так вольготно и тесно.
…Это буду не я…(все силки, все калитки, все лесы…)
Скоро сумерки. Ветер.
Прощай, о моя дорогая!..»

Письма с моря

(еще один распев на мужской голос)

Ты клялася верною быть вовеки,
мне богиню нощи дала порукой.
Север хладный дохнул один раз крепче –
Клятва исчезла.

Александр Радищев «Сапфические строфы»

«Вижу мрамор белого дна бассейна
Через толщу вод южнолунной нощи
ты плывешь на смерть, нежнолонный демон
с алою тенью.

Звезд не видно уже в хитроумной ткани,
твой отец из мертвых тобою водит,
волны входят в тебя и опять выходят
в воду стихами.

Как тебя мне забыть – подскажи привычку.
Моряки в маяках зажигают лампы.
Я на нет разберу свой военный лагерь –
но не выжить.

Что ж, вали, уплывай, отравила душу.
Мне фаланги вести кровавой рукою,
проводить по глазам, выползать на сушу
сдыхать тобою.»

***

Шамилю Гасанову

Ни любви, ни жизни по росту жил.
Ни веселых гульбищ, ни строгих вахт.
И никто из близких или чужих
в тихой смерти не виноват.

Потому что прямо дрожит стрела,
каждый воздух шепчет и гомонит,
и хотя продета сквозь ухо мгла,
безразличны труды и дни.

Вещь рассыпана солью других вещей
(Вот налет безумия, Господин!),
но пока для рек не найдешь речей –
будь один.

Мужчины 2

По этим жилкам ходит кровь сухой пустыней
и выступает на губах поспешной пеной.
В белых рубахах смертников, с браслетами из полыни
они выходят все вместе, но все-таки постепенно.

В брови вдето серебро, как паруса – в очи.
Рапиры загнуты на юг, развиты кудри.
Самые рисковые пропадают в почерке, в почте,
а самые-самые продолжают идти через утро.

Дуэль откладывается на век – не время.
Повязки сбиты как бинты на шрамах детства.
Кейсы полны зарубежной дури, бумажных денег, и
это называется тыл военного действа.

Будьте стремительны и совершенны, как взмах эскулапа,
который готов уже предложить волшебное свое лекарство.
Косы лимитчиков, провинция, медвежьи лапы…
Китайский ритуал из вас – надежда Царства.

***

Кто смотрит на меня сквозь бумажное оконце, улыбаясь невпопад, с лицом, наложенным на нежность?
Зачем он видит мой позор и угрожающие позы? (тяжело пробраться сквозь поступки, тело, опыт прежний,
трудно проступить в словах…) Умчаться в темный угол парка – там обрыдаться до зевоты…(кто нас ведет сквозь дебри с флейтой?)
Каких чудовищ увидать нам доведется, с кем сразиться? — Не защищайся, — умолял, — не прячься ни в огне, ни в лете…
Для воды подходит все. Чашка меркнет в изголовье. Зачем я трогаю лицо, как будто что-то понимаю?
И вдруг всем сердцем засмеюсь, и вдруг окатывает море: « мы были слишком открыты, брат, и все-таки сколько пролилось крови»!
Не умели целоваться, ни даже ясно говорить, но так подбрасывали парус, что разворачивались флОты,
Отраженья уплывали на смертельный остров Крит, мечи короткие готовя через туманное стекло.

***

И сколько б я ни говорила,
тебя не переспорить.
Осенний ветер.

***

Послушай: то,что началась зима,
и — выпуклая птица на морозе,
и — створки рук разъяты нежной просьбой –
все это повод не сойти с ума.

***

Столько лет прошло – по земному времени!
По небесному исчислению
столько
было дней и ночей,
блиска й темряви,
сколько дел и тел,
аллей тенистых,
перьев пеночек,
вечеров,
утр –
о, немного вовсе.

(Аллюзии
хлопают пальцами
по затылку,
по тихим и тайным
укрытьям:
тыл оборачивается трепетом
и тонет в тепле
и теле
статикой.)
Я знаю, он превратился в другого,
у нас с ним были не годы – минуты…
У меня революции, дом, город,
але я не можу його забути.
Я говорю на нескольких вперемешку —
думаю по-русски, чувствую по-украински,
у меня на уровне горла нежное место,
где бьется и щелкает что-то в ключицах.
Я выламываюсь из астропрогнозов,
составленных для себя самой – так детально,
что становится страшно, —
из военной прозы
выламываюсь –
и живу дальше.
У меня война половина жизни –
не тут, так там, — закрыть бы ладонью –
но когда гроза, и лето залито
солнцем –
я говорю по-польски
почему-то:
— Нех жие сто лят
страна и страны –
без горя и смуты…
Але я не можу його забути.
Не можу забути.
Сланцы окна.
Покуда сканер
снимает
глянцы,
анимешный Наруто
вкручивает сальто
в новый багрЯнец —
октябрь как покута —
листом отлетает —
звон и простуда.
одежда, посуда,
очередь к судьям,
письма и музыка,
чаты и сутки.
четки и чутки.
Новое начало
нового перехода —
пара ли,
чуда ли…

Але я не можу його забути.
Не можу забути.

***

Волнование морей переменчивее девы.
Где она внутри меня – та жена, что не стареет?
Возвращаюсь в сад зверей,
возвращаю пенье в чрево –
красно и медлительно,
как ритмический балет.
Где побеги у волны? – но по кромке белой соли
отпущу – и заберу между пальцами лишь сумерк,
и лишь бабочкины сны, перелетные, под солнцем,
незаметны и честны, будто бы песчаный шум.
Понемногу отводи паутину и привычку,
наблюдая бал и быт в историческом углу.
Словно меч внутри груди,
и сверчок огня безличный –
этот звук уже звучит
вне тебя,
меня
и губ.

***

Умирать и рождаться, быть небом, огнем и ребенком,
эту жизнь многоцветную переводя в сочетанья
звуков или же слов – и владеть осторожною тайной,
и распарывать тело всего только кровью – и только.
Так щегол был одарен крылами, рассветом и горлом
(мы уже не победны – мы только бессмертны, как боги) —
как мы были красивы в красивой стране, той – далекой —
но погасли моря и рассыпались певчие горы.
К нам еще прилетает дракон. Шелестенье валькирий
ощущаемо –слышишь? – все явственей и непреложней
В этой близкой стране, где закон умираньем постигнут,
нам любить бесконечно
и жить как бессмертные – можно.


Мария Банько

Цвета

Речь идёт о заметках мальчика,
у которого нет ничего общего с
16-летней Анной и прочими астероидами.

Понедельник
Слово лежит, как персик без кожуры.
Перхоть во рту. Ты сорок дней не ел.
Все не о том. Родители молодеют
С каждым не сказанным,
Только поэтому — живы.

Вторник
Чешется, мерзкое. Всё не похоже на.
Учитель плюётся камнями, как носорог.
Взрослые шепчутся, будто его жена —
Из долины Сорёк.
Косы вплела в траву, а траву в постель —
Вот почему нет радостных новостей,
Вот от чего выбрит его висок.

В бумажном стакане — прозрачное молоко.
В школьной столовой — стала и есть змея.
Видишь в фольге две дырочки от зубов?
Так вот это — не я, не я.

Среда
Сегодня учили цвета — а я стал неметь.
Вяжется слово липкое, как камедь,
Как гранитольная сумочка у Полины.
Цвет заменят слова, имена и линии,
Пусть и не полностью.
Будем считать — на треть.

Четверг
Вот буду жить и говорить, как нем,
Не различать ни запахов, ни линий.
И если птица прилетит в Чегем,
То будет только тёмное на синем,
И только третье из восьми колен.
В школьной столовой –
предчувствие перемены.

В пятницу записей нет, только пометки на полях:
при ребятах очень важно
не называть ни птицы, ни цветка
а то и думать забудь о маленькой
жёлтой звёздочке в верхнем левом углу
слова ещё попадаются, но я не даю им спуску

Суббота
Говорят, будет дождь.
Дождь будет идти с войной.
Уроки никто не отменит, но
Будет так много чужого зелёного
И синего своего.
Я не могу сделать ни одного волоса белым.
Я не могу сделать ни одного волоса чёрным.
Зачем они говорят мне: клянись, клянись?

Воскресенье
Карл Великий и Юлий Цезарь — красные.
Александр Македонский и носорог — конечно же, чёрные.
Полина — белая. Мои родители бледны.
Красное. Черное бледнеет.
Красное. Красное.
А у меня ещё нет цвета.

Изнанка

Татьяне Кисельчук

Синий кобальт и ляпис-лазурь с добавлением охры,
Кобальт зеленый, жженая умбра, застенчивый кадмий –
Будто бы щеки горят, будто их двое, и тоненький ветер —
Воздушный гимнаст, нераскрашенный корд-де-парель.
Читатель 1:
Что-то странное. Право, зачем такое делать?
А ведь могла же, умела же. Помню, там и про лисенка было,
И про всякие ягоды. От большой нелюбви,
От густого «зачем я не там?»,
От «теперь не могу» вот и правда, как раньше, не может.
Это будто морозит в июле от жадного солнца.
Когда звуки стоят по местам,
Как в бумажных стаканах – мороженое.
Читатель номер два образован.
На его лице – радость узнавания.
Подмигивает: «Поле маков, семьдесят третий.
Презабавнейшая вещица. Заходи, если что».
Но будет ещё она.
Вернее, она уже там.
Заваривает чай, хозяйничает немного по-детски,
Как люди, которые с пятого класса привыкли жить одни.
Это её дом, это её поле, это её маки.
Она говорит – все хорошо, но чего-то не хватает.
Давай дорисуем какое-то тёмное пятно.
Я спрашиваю: Это будет лось?
— Какой лось среди маков? Это будет корова.
Я киваю. Это же её дом, это же её поле, это же её маки,
Это же её мечта, в конце концов.
Пусть будет корова.
А что у меня? Ослепительный 002fa7
Первое знакомство с бесконечностью
Бьёт под дых.
Тебе – шесть, ты говоришь папе:
Я боюсь слова «прямая», пусть будет «луч» —
С ним хотя бы что-то ясно, и он желтый.
Пусть будет «луч», потому что «прямая» меня пугает,
Я не знаю, где она начинается, она больше меня,
У неё нет цвета. Я бы ей не доверяла.
Но от этого не уйти.
Будет чернильное пятнышко на губах,
Замерзшие пальцы, сельский колодец.
И первое: «Мама умрет. Бабушка тоже умрет.
И ты обязательно не забудь умереть.
Ты же- хорошая девочка. Ешь хорошо. Не расстраивай маму и бабушку.
Им ещё умирать. Это, знаете ли, ещё нужно уметь».
И что бы ты ни сказала, всё будет эхом.
Этот цвет всегда на шаг впереди —
По ту сторону до, по ту сторону после.
Умопомрачительная изнанка,
Единственная любовь,
Достойная прикосновения.


Оля Брагина

***

это не снег однокомнатный номер гостиничный быт телевизор за стенкой мелодий угаданных юность
вспомнить бы после где эта любовь у оконных пустот аспирин растворимый и плед неделимостью клеток
верность себе на последний глоток и потом оставляя
это не снег просто кто-то сказал это снег называя предметы и в душной бесследности слов заблудившись у детских киосков где пряник-валгалла
шарики ставит с экрана смахнув тело моли ночной продавец в ровный ряд скуки ради
можно вернуться еще на исходную линию снова пройти не держась это снег он почти что не тает
в ёлочной пропасти хруст и последнюю жизнь израсходовав сверив расходы
плотью сошедшихся швов полых трещин пастушьей эмали

***

август это же лебеда говорит старых подъездов краски античной трещин
орешника Марсова поля в котором проходит юность сдают жетоны
выживет или нет только изгородь здесь жива под которой город
август это же одуванчики говорит попаданий неточных жалость бывало горько
только в первый день нелюбви корку на бинтах перезрелых вишен
дальше не пойдешь это только здесь лебеда под каблук шиповник
август это же звезды гипсовые гнездо из которого перья и кость и корь и подкожный сурик
потеряется в улицах выйдет куда не все на земле развернет рогожу
август это же в первый раз после медь пятно стекла линий жизни тонких
август это же всё пройдет говорит и падают капли звезд на речную воду

***

чи добре ти поводився цього року вісім міліметрів залишаються під шкірою
стільки подарунків земля парує розповіді для тих що вижили римовані прокльони як побажання найскорішого одужання
чи добре ти поводився цього року знаходив кротячі помешкання під пустою бетонною коробкою
в якій жевріє несамохіть розмальовка ось колір морської ртуті ось мексиканський сурик
цукерки з ялинкою на обгортці спеціальне замовлення ось лялька мобільний мрець
мотузяних сховищ кліпає віями наче ворожать сутінки піднебіння
чи добре ти обміркував це колишнє почуття з усіх запилених кутків і точок спостереження
позбавлених змісту медичних карток приміських освідчень
не залишається ззовні шляхів для відступу рівних схилів
річних звітів простих слів

***

«Life» вітає тебе у Чехії, стільки років мертві моравські брати, дешева морква на ринку,
кістки в підземеллі на зламі пластів у землі, де Йозеф К. з кров’ю та кардамоном всупереч туристичним довідникам,
де насамперед закінчується життя, золоті рибки в скляних пляшках для паперових квітів,
мордовські схили силіконові невиліковні, пагорби, пагони, синці від падіння з велосипеду,
з висоти власного зросту, жертовна кров на бруківці, жовта кров у небі кольору листівки з моря, нетривка засмага,
розлучення з розумом, “Life” більше не вітає тебе роз’єднує абонентська плата телефоністка Мілена розносить плітки
шоколадні плитки плити полу витерті вщент.

***

и говорит, что муж на шахтах, ядовитая бабенка, нужен рубль на угощенье, на табак себе, а так-то в общем что удобней.
смерть проходит мимо терриконов, мимо женских лавок, где отрезы, и лабазов, несметны камни в каменных пещерах,
классово чуждые химические элементы проникают в кровь, химия и жизнь,
зарождение простейших форм сознания в океане, магма и снег,
который асфальт согревает, сливается тело, стеной не прикрытое,
очерченное контуром, пунктиром, линией отрыва, орбиты, и говорит, что муж никогда не сообщал ей о себе
по этому адресу, чтобы не расходовать черную чернь черноту типографской отравы свинцовой свинец
это только на пули сюда же они не доходят теперь бесполезно ссылаться на память история знает
примеры любви, от которых тебе не укрыться,
и плед на колени не класть, и ведерко купить.

***

ворожити на тлумачному словнику, не маючи значення для історичного процесу падіння голосних,
не вимикати світло в особливо небезпечних місцях, не закривати очі, скільки б не залишалося сторінок до кінця,
вицвілі кольори середньовічних гобеленів, що тоді означали сережки на жіночих портретах,
що бридке каченя не стане білим лебедя пухом,
в пуховій пірині, в якій горнятко зернятко блиск чавуну маскувальні литаври і арфи марсельські креветки в іржавій воді
стільки в залишку потягів на запасному шляху ніколи не розвидняється не змивається фарба Північного сяйва,
не розбивається скло «Аварійний вихід».
ворожити на тлумачному словнику лише на літеру «Л», вибір завжди невеликий, несумісність літер і коректурні виправлення, зелене світло
населених пунктів з центральним опаленням, знайдено воду з землею.


Сергей Синоптик

***

вот он стоит возле моря и вглядывается от.
видно скалистую местность наподобие гематита.
водная гладь разрывается, рыба по дну ползет,
татарские сладости превращаются в кариатиды.

ночью не посвежеет, только придет вода.
это не неизбежно, но хочется петь швартовы.
он где-то смотрит, что будет остыть звезда,
такое зеленое, плавится, нет никого шестого.

будто бы верный апостроф выставлен от руки —
вот на это похожи глаза запеченной рыбы.
и вот он увидел сквозь попутку на Левадки
черный стакан горы, либидо чешуекрылых.

сложные острова — читай: волосы на лице.
высохшие дрова — гляди: угольный фармацевт.
античные этажи — шагай: пенис вокруг руки.
хоть слово еще скажи — сбудутся, дураки.

***

Растет ботаника из добрых крепостных.
Твоя ботаника тебя однажды кинет,
И будет Танечка крутить тебе гербарий,
Пока над копанкой кустарник не остынет.

Дает ботаника потом когда-то свет
И облученье дарвиновской искрой:
Есть город Дарвин в королевстве Кенгуру,
А в королевстве Поутру есть город Диксон,

Бог между ними натянул земную ось,
Сплошную ось и несколько пунктиров.
Необразованный ты может, если вдруг
«Земля! Земля!» — кричишь и очи мажешь спиртом?

Растет ботаника из добрых крепостных,
Потом генетика растет из человека,
Потом адонисы растут на огурцах,
Потом аппендиксы в оврагах и отсеках.

***

Спасибо всем, кто до
Мной был на этом дне
Где руки недостаточно воздеты

Вы гляньте на меня
Да я же дилетант
Да я же не умею отражаться

По улице пойду
Уместный как свеча
Запутаюсь в лантане и тантале

Спасибо кто живой
В запамятной стране
Где грустная железная дорога

Кино и алкоголь
Почти иконостас
Слезливых молодильных песен

Получится войду
И сяду у окна
Спою тебе красивых амперсандов

***

простое ремесло: бивать копилки,
плести циновки, видеть воскресенье,
ронять монету, в Свиблово гулять.

простое ремесло: чертить кащеев,
довольствоваться портом Севастополь,
где гавань тихая и нету баррикад.

простое ремесло: курить альцгеймер,
писать все реже, думать все спокойней,
вплести в синонимы Массандру, Марий Эл.

простое ремесло: сгибать страницы
и мастерить из них военнопленных,
улитке глазки-рожки теребя.

а я вот распечатал фантик, фото,
в котором кактусы и голые медузы,
и хладнокровие, и женщина, и Крым.

теперь осталось сбегать в канцтовары
и фото прикрепить на холодильник,
и ждать, пока он, немощный, взлетит.


Станислав Бельский

***

Сон,
как разболтанная лодка,
внёс меня в ялтинский троллейбус.
Я украшаю
крымский воздух зевками —
идеальными буквами «о»,
простодушными лунами.

Медведь-гора,
режущая в клочья
облачную папаху,
узкие сумерки Гурзуфа,
хлопотливое море.

Не удаётся уснуть,
пока по скалистым тропинкам
ходят ангелы,
освещая путь
фонариками мобильных телефонов.

***

станция метро
заводская
странная непохожая
ни на метро ни вообще на реальную жизнь
лучше всего сюда приезжать
на обратном пути
из органного зала
наши друзья бетховен и лист
способствуют верному восприятию
хотя и не так уверенно
как 400 грамм терновой наливки

по воскресеньям
здесь нет ни души
можно часами
вдыхая этот особый запах метро
сидеть на деревянной скамейке
иногда полулежать
говорить ни о чём
гладить твои колени
в толстых зимних чулках
с наслаждением изучать
привкус твоих сигарет
/обычно ты куришь честерфилд
отвалите мне денег
за эту рекламу/

ну а когда
приходит очередной поезд
отдыхать от поцелуев
рассматривая случайных свидетелей
нашего неловкого счастья
усталых рыбок которых
через минуту уносят в аид
пять скоростных аквариумов

***

Набережная –
жестяной барабан,
покрытый инеем,
бессознатетельные улицы,
вялые, как бодхисатвы,
слюдяная речка,
подрагивающая
свинцовым раздвоенным жалом,
гневливые перекрёстки
и памятники-указатели,
измождённая задумчивость,
запаянная в капсулу трамвая,
и наконец, твой взгляд,
освещающий город,
как лампочка –
вытертые обои.

***

Наши тела образовали иероглиф,
непрерывно меняющий свой смысл:
речная слепота,
колокольная ночь,
взятое на поруки забвение.

***

Я перемещаюсь,
как Харон,
из палаты в коридор
и обратно.
В коридоре полумрак,
прохладный японский сад,
где роли камней
играют медсёстры,
замершие в странных позах.
А в палате
прицельное солнце,
попка-врач
и разверстое радио,
похожее на пасть
мистического льва
или на яму
со зловонными останками.

***

Быть никем
Быть тщательно запертой ночью
приглушённым осязанием
географической завистью
быть наконец
разъеденным солью будущим

Приходить домой
к запотевшей настольной смерти
жевать газетные новости
трогать напильником
стальные сердца журналистов

***

надо сохранить
в складках старых писем
между фотографиями
похожими на сны
талый снег
кропотливую работу
и ежеминутное воровство
всё что ускользает от меня
с прилётом первых
государственных птиц

***

Чтобы сократить путь к театру
я свернул в сквер позади больницы
перебрался по шаткому мостику
через ручей
и вошёл с чёрного хода
я нашёл директора за кулисами
он сидел рядом с тряпичным клоуном
и плакал
я принёс вам свою пьесу
бросьте ответил он
театр закрывается
идёт последнее представление
и вы единственный зритель
не пытайтесь уйти
главный вход заколочен
а там где вы прошли
дежурят санитары с собаками
я знаю другой выход
сказал я и проснулся.

***

Иногда я танцую в тёмной кухне
с мягким карандашом
и листиком бумаги в руках.
Даже если
стихотворение не приходит,
этот танец вызывает
особое ощущение
плотности и непостижимости времени,
которое особенно усиливают
два мистических животных,
стоящих на подоконнике:
безумный заяц,
которого я именую Пьером,
и похожая на него,
как две капли воды,
птица-ларец.
(Танец может продолжаться
бесконечно долго,
пока кто-нибудь не включит душ
или не лязгнет дверью лифта).

***

вот ночь
держит в руках
ледяные бивни
вот день
как проросшее солнце

мы переходим вброд
сиротливую реку
ты говоришь мне
кончилось время
и началось другое

***

прописные
остатки ночи
яблони в собственном
цвету

никто не спросит билет
притворство
идёт на пользу
оно стройнит

***

зрение
ночное
плавное
и немного
жалко бумаги

лимузин
и
новая плотность
сознательной
распродажи

стеклянный глобус
как
робкая смерть
с заячьей губой

***

вот ночь прошла
и тлен и дым
свободней стали
как волос
на тетрадной ноте

июль распёрт
как зренье силача
и светится
пожарным словом
и пышет
булкой а-ля франс

тяни-толкай
раскосое метро
продай
сгоревшую гитару
и ящерицы хвост
и старость
в орлеанском клубе

***

Несомненны только
аптечная улыбка препода
и компакт-диск насаженный
на согнутый палец
далее до горизонта
святая простота
молочная неизвестность
ими я и торгую

Прежде всего
июньская пушинка
щекочущая в горле
узловатое настроение
вызванное
безответственным воздержанием
затем ажурное лето
с выпирающими
как лопатки грозами
и дежурные отмазки
не послужившие причиной
ни одному сдобному тексту

Я даже не знаю каллиграфии
и тем более – не верю
хитиновым поездам

***

скажем

как скажем?

ни отрезать ни добавить
всё как у сонных тетерь
(ох и надоело прятать
святую так сказать простоту)

трапециевидный свет
с бесформенным растением (робости?)
а также: колодец
(две скрещенные палочки)
железная дорога имени луи бонапарта
яблоко и несколько граммов
детской взрывчатки

всё ли что нужно для счастья?

нет

принимаем форму беззубого камня
(всякий раз ненадолго)
на развороте щупальцем –
ложное? наше
и ни страха ни смерти
их давно съели
бритые лестригоны


Таня Скарынкина

На второе появление Илены

а первого будто и не было
Илена вместе со смертью лета
в начале осени сама явилась
и принялась возвращать мое как свое

отбирать свое как мое — запуталась
слегка подводили глаза
прямо с улицы задубевшими руками
наблюдение

я забывала
и сделались мы как серьги
общая пара
— Памёр такі малады!

ради его прекрасного лица
бы все стерпела
и простила что не нравиться могло
но поздно

любовь это
когда можно трогать
за разные места
когда захочешь тогда

в царствии небесном любящие мужчина и женщина
сливаются в общего ангела
кто это говорит?
Отец Небесный

вишни давно уж прошли
и попутались нитками сеток пустых
кто это сказал?
японская обезьяна Басё

врасплох
застало лето
и пропало
ну и всё

когда тупая сила
осени вступила
и забрала его
ам-ам

вокруг одни пи-ри-дур-ки
мне нужно было именно такой
чтоб написать отчаянье
татуировка:

ландыш
и на ленточке под ним
ОТ-ЧА-Я-НИ-Е
ландыш он и был

он не имел непраздничной одежды
а теперь
пируют червяки внутри добротного костюма
слепые поминки

— Танька где твоя рюмка?
мы решили махануть
ты что ли вообще не пьешь
твою мать?

и никто не побеспокоится о маленьких руках поэта
о мертвой его любви
из поэта сделают хлеб
из любого

мы все станем пищей сравнений ума
и печали
по молодости объедаем года
а после годы обедают нами

я ведь не лягу с этим человеком
никогда
а лягу в могильную ямку
как в космолет

нет ничего
лучше не слушать этих речей
о заготовках к зиме
какая нахрен зима без ландышей

но знать
что существует
Новый Йорк
— утешенье

но липы
ах как пахли
липы липы
еще когда он жил в середине лета

все
насмарку
я столько лет приручала его как овчарку
только и силы потратила зря

я
более
не
самка.

Пляска о красках

Шуруйте на башни
рявкнул он
пиздуйте на вышки
крикнул он

у вас есть целый день световой
чтоб разглядеть с высоты цветное
и черно-белое рассмотреть

спускайтесь на землю
гаркнул он
да побыстрее
рыкнул он

у вас есть целая ночь впереди
чтоб отделить одно от другого
и снова вместе соединить!

Человек восходит к небу

Человек восходит к небу
икры смежны и поплыл
над лесной опушкой снежной
стволы белее чем хрусталь

лесорубы восхищенно
побросали топоры
как тюремные решетки
распахнулися воротники

ему глядеть на это жалко с неба
бормочет заклинанья невпопад
когда простая смерть приходит к человеку
то он все делает наоборот.

Собиралась днем вздремнуть
но железнодорожные проводы
не давая о себе забыть
потребовали описания стихотворного

Исус гирляндами обвит
всякий предмет в новогодние дни гирляндами обвит

синие огоньки на фонарных столбах
искры с крыш на заборы перебегают

метелица завывает з-з-у-у
по Привокзальной улице вместе со снежинками лечу

на вокзале бальзам из горлышка
вот проводница уже на подножке

я: «С новым годом!»
проводница: «С новым годом!»

вот проводница сворачивает флажок
и обледенелый поезд начинает ход.

Раздумья о знакомстве польской бабушки
с начальником железнодорожной станции
(г. Молодечно 1914 г.)

Он:
“Тогда вы проявляетесь когда
без освещения сидите после
заката ледяного солнца и тогда
по радио как будто бы мелодья

но его
в действительности
напрочь отменили
еще до возвращения домой

разорванные колоколом галки
загущивают сумерки
над линией бордюра маргаритки
враз почернели

Марыня запустите ночевать
в свое опустелое тело
героя незримой войны
с дымящимся мозгом горошка”

Она:
«Вниз от курчавых дебрей меж ног
спускается пар
земельного дела стручок
добивается цели

лоснясь на лету
сбивая оленью мочу
с прошедших сквозь почву травинок
и листьев пришедших из воздуха

говорю же те Йозэф
как ни жизнь ни условна как ни нема
не прикажешь скрипучей постели
замереть у ночного окна

я скорее испорчусь
чем когда за вокзальным столом
не согласилась бы на удовольствие встречи
мыча непрожеванным ртом».

Утрата первобытного стыда

Мне снилось
я трахаюсь с Буддой
не потому что я это я
он готов был принять
любую
любого
любимым

но сегодня конкретно меня
легонько толкнули в спину:
— Иди!
не видишь разве
он совершенно готов!
ну готов и готов
прекрасно вижу что готов

всё ему нипочем шестнадцатилетнему
будда смеется в проёме туалета
опаленный летним закатным
по комнатам бегают огромные
мокрые
белые
собаки

я делаюсь юной и невесомой
делаю все что нужно ему
из гостиной
доносятся стихи и хохот
слышно как кто-то отливает
в помойное
звонкое ведро на кухне

весь день
после сна
я ношу
в глубине нутра
веселую простоту
Гаутамы.

Прикрывая кашу шапкой

Вечереет в детском саде
на веранду мы заходим
манка по тарелкам с киселем

яркое впечатление
ужина вывернутого на колени
прямиком в подол

весело тепло
как от новорожденного ягненка или мяча
нагретого солнцем погожего октября.

Постепенно

День был огромен
и не вмещался
все утро сдвигался к закату
как потерпевший в драке рабочий
постепенно сдвигает обиду на нет

.рабочий
спокойной ночи
постепенно завыла собака
впустую нагретого города.

Выщипывая брови

Я слушаю
как во время дневного сна
храпит неподвижная мама

и вдруг понимаю
что жизнь я свою проебала
ну проебала и проебала.

На старт внимание марш

Эти
в спортивной одежде побежали
на старт внимание марш
вперед вперед вперед

а девочка не в спортивном
запутывалась в складках гофрировки
коричневого платья не по росту

а каково на физре в неспортивном
вдобавок сверху куртка
худые ноги в неудобных туфлях

бежать за классом по свистку
прихрамывая спотыкаясь
и все сильнее отставая?

с годами у человека без формы
растет подавленность
или сопротивление и злость

а надо чтобы радость
невесомость
и любовственность

как на планете откуда нас выслали
никто уж и названия не помнит
но бывает как приснится.


Ти Хо! (р-р.) муштатов

ещЁ_28

ещё он говорил
что мечтает научиться
летать на алюминиевой кружке
дело нехитрое
так же как приручение
ножных протезов листков табака
для записи броский куст
для братца лиса с кольцевой
дёготь делается из тех же полосок
когда слышит «волна»
связывает это с мобилизацией
«5-я» ни слова о море на безымянном
волнуясь путал кнопки
записывая в телефонную книгу
вместо фамилии набрал «Шёлк»

месть посадок

р а п т о м
привезли младш., оклеенного наждаком лезгинкой:
» N i c h t. Копыту — лиру…»
титры-воздух в раскопках
острый рисунок заняТных высот
(
пытка воды Оченик
выносил раненного в мУЗее почт почвы
на босу ногу млеко сверок
(свёрток свержений?)
(
вермахт табун-нуль-батут
лакун в т-алой* накидке
в прыжке вырвать веки из мов(зоо(лея**
стук ногтем о спортбукет стружек
(
спущен в гроб ловль фитиль
из ракетницы наст-оятель ( ~ (
в р а з г а р е зима
( + (
пуль-со-биение с пойм -уТР-и-еннале
(
в парке собачьем в верёвке
охота на постA M E Nты
(
светит ковш
оборот чернозём решка хора
в порах открытых — 12 чел., муз., решётки
(
ушанкой решать куда Б. пошлёт
ж и в о й уголок
(
)
(
С ВОДОЙ ПЕРЕМИРИЯ
____________________________________________________
* подорожник-в-упор-дарума
**наречий зВЕ(РскихограДаждь

письмо

белая индия зауралье

домишко один над др.,
населённые бусины с мачт поплавки
ВЫСОКОЙ ПЕРЕДАЧИ
сугубо с маршрутный автобус
над провалом годами живут
как в проёме
гидро э с. клапан
(
— Алексеевна,
ты ведь и блокаду перенесла
и с фашистом воевала
и строила и на заводе,
а внук то твой НЕ ТВОЁ ПИСЬМО…
(
— …а он письмо счастья…
его нужно 10 РАЗ переписывать…
а там ВСЁ РАЗНЫЕ истории!…

цвеТ Ч К

панцырь пошёл
на гадательну шелупонь
тепло ли тебе повторять б а х р*
-омой
обоюдоостров: «не в доме спираль
в лОб-мотке мело с насыпи свет
(
в наволочке ЁЛКА ВЕТРОВ
год за два моря

пророс невдомёк рукав
шар на каждом ногами в пирог:
«не кашель мат/ь/рос
чей колпак раций тельняшка из глин
лопасть
«ГОЛой что предложить черепахе
раз в месяц ?
(
К Н И Г У-Ж Е Л О Б

навырост штоль-
-ни намаЗов плошку плюсов кора-
-на иней-Ци-АЛлах петарды
ни голоса прорезь: «и д и
в и-дзин осаду вагонеток
детско-преступно
блюдце хозяйку гаданья лопатой
прикрыв
кино-пробоин подстрочник волн:

«ПОЛЫНЬИ ПРИРУЧИ
в промежутке в пробеле
(
цвеТ Ч К:
____________________________________________________
* / с пехлеви,старо-перс.,// «море»

jelenie na rykowisku, kleopatry i magdaleny najlepiej idą

в ванне                   прятаться в одеяло
в вокзал скорый    в полное 
собрание сочинений  на барахолке стволов
в послеобеденный урок итальянского
                        в партизанских грядках
с огнями
(
орлом полежать
                      от 2-х гранат отказаться
ходить по лесу с этюдником из коры другой
вибрационной решетки
на лыжах из ложек
                                    от котла к отливу
(
только . mit . ruken .
(
летящий мох широкие
кисти в тылу рукавичек       непарных
дева мария   с оленьими рогами   средство
передвижения                       остановок
фишек от игр от атак паств
от вязанок карабинов ручьи
отбросят гитлеровцев               от такого леса 
(
мыть руки!

деревянная кровь – II ( Vers.

или
вместо семейных портретов — бухты с телом танцора
c тремя гвоздями с обмоткой
с утра — утро
из детской стены выступает доска для прыжков
в незримый бассейн
из мебели — пульс
+ миска с вареньем из мелких плодов
из усилий
+ несколько книг о приливах + карандаш
человек как рейс
для записок
язык певицы с подробным потопом
разбух до размеров сада
заготовка корон на зиму
(
или
назваться большим пальцем ноги и на холод
пробовать спусковое озеро
растворимым письмом в государство сапог
в порту твой внутренний бегун : “не покажет
кардиограмма , что я не сердце, не тело,
только наблюдаю за ним…”
в шлюпке распухшей амплакты с мотками струй
приём внутрь
на почтовой марке канады
чёрные дети садят негатив снеговика за борт
за горизонт титров
(
теле-полоски-тату на всех каналах чорного ящика
гид по ремонту хвойных повторов
обут в кирпичи вместо валенок
взял меня ёлочным шаром примерил куда припиздюлить
в протоптанном воздухе в населённом пунктире
буд-то наволю выпущен шланг пожарный
под сильным напором
перевод на язык лонжеронов с языка посадок
как теракт потерять
с именем ультракоротким сплюнуть лингам на дорогу
(
саженцы моря с разбега

авторство

от окна потянуло пожилыми на суше
недоводорослями тиной
снилась      медленно       танкер песня
о      л   е довитости     выборов
о путях лечебного холода  гудзиках
кипит чайник
)
битый пиксель «участникам» выданы
скользко белые сдутые
слегка напульсники         с перфо-рацией
с надписью:«ФОРУМ ВИДАВЦІВ» 
были и красные надувные:  «АВТОР»
надел на ветку
(
попали буковки соли
так же случайно    капли воды        забыл
через неделю на блюдце союза спис
-ателей 5-ть прозрачных фортов экранов
жирно-кристаллические технологии
сериал муравьи        не смотрят

до_пуск

А. Г.

до_пускали из_Кру
-п- -ней коЛод -о- к -руги
колотилось

(

с горы — допись алеф вправо — обмотка
плотины целитель
блин читаешь «ус -Лады» «сукно»

вот название-залежь моторам морошки

(

ЧЕРЕЗ ГОЛОВУ ЛЁГКОЕ-МОРЕ

в рост человека раз-вод:
«поменяй им-пульс рысь поедешь в село
сердце из камня какое
в каплычку выдолбить письмами

л ю б а я р а б о т а
там просто полёт
приблизительно придатки мешали бы
ягелю ВЫ-СОКОй ПЕРЕДАЧИ

(

э т а школа продержалась на лучниках

ступеньки не нашей стопы нереста
линии

в 2 пальца жертвенник снять
ковровые ноги Го

(

в другой конец на осторожных изморосью

полный посох


Шамиль Гасанов

***

Билет заказан:
север противопоказан,
юг или восток, по юности — запад.
Кафедральный собор,
часовня Боимов,
в поисках императора
династии Мин
затерявшийся сын
рисовал бегемотов.
В биении сердца его
слышалось в джунглях Индокитая —
Ave Maria,
перейдет много позже
в полет валькирий.
Кожа от солнца —
как глаз от слез,
уставший зреть
обезьян и коз,
надеюсь и верю —
Могучий и Мудрый
заменит новой.


  • Автор-составитель и редактор проекта: Серго Муштатов (под общей редакцией Алексея Граффа) © Sergo Mushtatov, Alexey Graff
  • На титулке: работа Освальдо Цибилс © artwork of Osvaldo Cibils / osvaldocibils.com
notes

[1] «В то время, когда небо и земля не обрели формы, всё было парение и брожение, струилось и текло. Назову это – Великий Свет <...> сообщается с бесформенным. Бежит источником, бьёт ключом. Пустое постепенно наполняется. Клокочет и бурлит». («Хуайнань-цзы»)

[2] «Пусть исполнится всё, что задумано. Пусть они поверят. И пусть посмеются над своими страстями. Ведь то, что они называют страстью, на самом деле не душевная энергия, а трение между душой и внешним миром. А главное — пусть поверят в себя. И станут беспомощными, как дети, потому что слабость велика, а сила ничтожна. Когда человек родится, он слаб и гибок; когда умирает, он крепок и чёрств. Когда дерево растёт, оно нежно и гибко, а когда оно сухо и жёстко, оно умирает. Чёрствость и сила — спутники смерти; гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит». “Сталкер” Андрея Тарковского далеко не одинок. В одном из фрагментов автор «Лао-цзы» сравнивает себя с Хуньдунем: «Я [бестолковый], как [хунь]дунь (дунь-дунь), будто младенец, не научившийся еще улыбаться… У меня ум глупца (юйжэнь чжи синь)…» Такой, по слову «Чжуан-цзы», «не опередит другого ни ради счастья, ни из-за беды; лишь восприняв, откликнется, лишь вынужденный, шевельнется; лишь поневоле поднимется; отбросив знания и житейскую премудрость, следует естественным законам, поэтому для него нет ни стихийных бедствий, ни бремени вещей, ни людских укоров, ни кары божеств-предков». «Веление судьбы, развитие событий, рождение и смерть, жизнь и утрату, удачу и поражение, богатство и бедность, добродетель и порок, хвалу и хулу, голод и жажду, холод и жару — такой человек [воспринимает] как смену дня и ночи. Ведь знание не способно управлять их началом. Поэтому он считает, что не стоит из-за них нарушать гармонию [внутри тебя], нельзя допускать [их] к себе в сердце. Предоставляет им гармонично обращаться… а сам подходит к другим нежно, как весна, и у тех, кто с ним общается, в сердце возникает это время года… [Это как]… самое уравновешенно-спокойное в мире — поверхность воды. Подобно ей, он все хранит внутри, внешне [ничуть] не взволнуется. Доблесть-дэ — это ведь собственно и есть совершенство гармонии внутри себя самого. Его доблесть не внешне [насильственная] для других, поэтому всё к нему и льнет». «Настоящий человек», по «Чжуан-цзы», «справедлив и беспристрастен», но ему «как будто чего-то не хватало, хотя он и не стремился это взять [силой], он любил одиночество, хотя и не настаивал на его соблюдении… улыбался… как будто от радости, но двигался лишь по принуждению». Там же описывается ≪искусство≫ Учителя с Чаши-горы/Хуцзы, умевшего представляться «зародышем» (цзун), как бы собственным предком: «Я показался ему зародышем, каким был еще до появления на свет… предстал перед ним пустым, покорным, свернувшимся, как змейка…»

[3] «Между небом и землей существует напряжение, вызывающее их взаимное влечение. <…> напряжение создает постоянный ток ци, движение от одного полюса иньянности к другому. Взаимообусловленность этих модусов энергии исключает возможность перехода всей материи ци в состояние янности или иньноcти: предельное накопление энергии одного типа ведет к обратному переходу к предельным значениям энергии второго типа. Эти переходы сопровождаются специфическими колебаниями, которые через среду — более или менее плотную ци — передаются как волны. Поэтому каждой вещи свойственны определенные частотные характеристики — у нее свой собственный голос». («Лао-цзы»)

[4] «Во времена Тао Тана [мир] стал всё больше погружаться в инь-состояние, ложа рек оказались запруженными, воды не могли следовать прежними руслами, а в ци-состоянии народа [образовались] спертость и подавленность. От этого кости и суставы у всех [мало-помалу] пришли в скованное состояние и не слушались. Тогда изобрели пляску, чтобы заставить народ двигаться». («Люйши чуньцю») От плавной к молниеносной.

«…я войны заменил бы танцем / прыжками в воду и длину…» (Леонид Швец, «700 жён»)

[5] «Налетит ветер – бамбук зашумит. Умчится ветер, и бамбук смолкнет. Летящий гусь отразится на поверхности замёрзшего пруда. Улетит гусь, и на льду не останется его тени. Благородный муж размышляет о делах по мере того, как они встают перед ним. Дела пройдут, и сознание его становится пустым». (Хун Цзычэн, «Вкус корней»)

[6] «Продавишь ямку — выровняется, нагнешь — распрямится, отковырнешь — заполнится, засушишь — оживет [в другом месте] [148, т. 3, «Лао-цзы», с. 12]. Это говорится о дао — абсолютной податливости, с которой невозможно справиться. Поэтому Лао-цзы уподобляет его воде— символу равновесия, баланса,— ведь водная поверхность идеально ровна и именно это ее свойство использует мастер в уровне — инструменте, который без воды не мог бы существовать. Свойство воды всегда оставаться собой, принимая форму любого сосуда, заполняя любую пустоту, было абсолютизировано представителями контрклассики, принято в качестве одного из основных эстетических принципов. Классике свойственно было уподоблять великое горе-камню, контрклассике — воде-ветру, в особенности — нежному весеннему ветерку, которому так подходило определение хэ (гармония). Собственно, ему оно в основном и принадлежало»
(Г.А. Ткаченко «Космос, Музыка, ритуал»)

[7] Артюр Рембо, «Бдения»

[8] ««Отмеченность» нового героя, «знак полноты свойств» — совсем не те, что у также по-своему отмеченных героев контрклассики. Их знание вело к слиянию с природой-небом, даже растворению в них (тун). Новый герой стремится поставить небо себе на службу, почти открыто заявляя об этом. Его «магия» (фан, фа или шу) совсем другого толка, и поэтому он вполне очевидно не нуждается в помощи необыкновенных людей. Он сам способен справиться со своими проблемами. К тому же сосредоточенность на практических, конкретных задачах по сути делает его антиподом созерцателей «Чжуан-цзы», решительно настроенных против всяческих преобразований природы. Хаос/Хунмэн, аналог Хуньдуня, прогуливающийся здесь, «подпрыгивая по-птичьи и похлопывая себя по бедрам», прямо указывает на виновников распада природных связей — это как раз деятели, а не созерцатели. <…> свойство, могущее объединить идеал мужей классики с настоящими людьми из «Чжуан-Цзы» — качество изначальной природной простоты-безыскусственности (су-пу): природное качество материала (чжи) оказывается все же ценнее и первичнее узора, наносимого на него культурой (вэнь). Но последняя тоже важна: без нее невозможно представить себе упорядоченный, структурированный и потому прекрасный мир — космос, проявленный в хаосе…»
(Г. А. Ткаченко «Космос, Музыка, ритуал»)

[9] Мастер Мурамаса делал самурайские мечи как разящее оружие. Мастер Масамунэ — как оружие, которым защищают свою жизнь. Чтобы сравнить, их клинки вонзили в дно ручья. По течению плыли опавшие листья. Все листья, что прикасались к мечу Мурамаса, оказывались рассечёнными на две части. Меч Масамунэ листья оплывали, не касаясь его.

[10] История с Гийомом Аполлинером и Пабло Пикассо (?)

[11] «Контрклассика стремилась к исключению из ≪имиджа≫ человека-вещи любых социальных аспектов, в том числе «имени» — мин. В древнекитайском «имя» было синонимом «славы», «известности», что, по мнению авторов контрклассического направления, было недостойно подлинного Мастера: тот, кто «привержен внутреннему» (нэй), т. е. духовным ценностям, «остается безымянным». Напротив, славу контрклассика отождествляла с приобретательством, направленным на достижение чисто внешнего, материального благополучия: «Тот, кто стремится к приобретению имени, — всего лишь торгаш. Глядя, как он вытягивается на цыпочках, люди принимают его за человека [действительно] выдающегося» <…> архаика благоговела перед музыкой как наглядным проявлением связи между мирами небесным и земным, классика акцентировала заложенный в музыке дидактический потенциал, а контрклассика стремилась подчеркнуть независимость природной гармонии от человеческих институтов <…> Контрклассика полагала, что истинный путь к Первоначальному — к подлинной человечности — лежит через отказ от очарованности внешним: мишурой вещей и событий. Необходимо отрешиться от реальности, бесконечно дробящейся под воздействием пытающегося познать-овладеть вещами ума. Поэтому расчленяющий, параметризующий, классифицирующий ум оказывается главным, препятствием, заграждающим путь-дао истинного познания — опыта сопричастности (тун) целостному, нерас-члененному, изначальному. <…> мифопоэтическая традиция архаики, трансформированная клас-сикой в историкомифологическую, была вновь реинтерпретирована <…> в терминах Системы и закона ее функционирования — непрерывной смены состояний ци,— превратившись тем самым в протонаучную картину Вселенной. Эта Вселенная <…> непротиворечивым образом объединяла динамическую энергию и среду, описываемые единой «волновой функцией». Ближайшими аналогами космогенеза <…> служили импульсы звука и света. <…> Контрклассика искала его в индивидуальном опыте возвращения вспять, к первоначальной целостности природы-естества. Натурфилософия, пытавшаяся свести в едином русле идеи героев культуры и ее ненавистников, внесших, кстати говоря, наибольший вклад в сокровищницу искусства, увидела смысл человека и его жизни в нем самом. Открытый натурфилософами гармонический эфир призван был наконец примирить противостоящие ветви традиции, слив их в апофеозе музыкальной гармонии священного быта».
(Г.А. Ткаченко «Космос, Музыка, ритуал»)

[12] Прости, мама! Так старалась. Крупные витки шли с теплом. Потом этот цвет («малиновый мститель»? «насыщенный педро-бубл-гум»? «сухой брикет фруктового киселя»? «пинк-флойдовый»?) увидел иначе. Но вначале показался каким-то «бабским» … Присланный через 2 тыс. км. свитер «для сыночка», на деле то тянул на кольчугу Джошуа, долго валялся в шкафу, пока не был (стыдливо) отдан на роспуск, так ни разу и неодёванным. Когда же узнал «тайну» вибраций – «отомстил любовью». Когда пришла куртка подобного раскраса — вышел. В парке будущий проф. – акад. многозначительно рассказал, де у сербов, в сленге «плАвец» это как у нас «голубой»… Надо же! Вот и славно! Пожал плечами. Пошёл себе дальше. Не спотыкаясь.

«Показательно, что н и ж н и й полюс значений λ связан с фиолетовым цветом (460 нанномикрон /нм/; ср. демонические «фиолетовые миры» в поэзии Блока) (область хтонического и место обитания «неорганики» у Кастанеды, низко-частотные голоса тугоумных «плохишей» с развесистыми ушам, с бластерами\аннигиляторами в «Пятом элементе» Люка Бессона); в е р х н и й полюс значений λ связан с пурпурным цветом (700 нм), универсальной формой проявления святого, божественного, абсолютно положительного запредельного . Пурпурный цвет, как и предшествующие ему цвета «верхней» половины значений λ, т.е. красный (640 нм), оранжевый (600 нм), желтый (580 нм), как раз и являются в большинстве культурно-религиозных традиций ц в е т а м и с в я т о с т и (ср. их использование в иконописи, в расцветке самого святилища и культовых предметов — одежды, утвари и т.п.) (одеяния во Лхасе, саньясинов, жителей икон и праздников во всех устьях и дельтах). В контексте цветов спектра показательно место з е л е н о г о цвета (А — 520 нм) — непосредственно перед цветами, передающими идею святости («предсвятость» как потенция роста, молодости, жизненной силы)».
(иначе говоря «порог святости», половичок с которого Путь заказан!)
(В. Н. Топоров «О ритуале. Введение в проблематику»)

(дополнения-втыкания курсивом — от составителя)

[13] Чаньские наставники учили: «Если тебе хочется есть – ешь. Если тебе хочется спать – спи». О высшем смысле поэзии говорят: «Описывай то, что видишь перед собой, говори обычными словами. Самое возвышенное пребывает в самом обыденном. Самое трудное кроется в самом лёгком. Тот, кто одержим идеями, далёк от истины, а тот, кто не умствует, близок к ней».

[14] «…Летом шубу не носят не потому, что жалеют шубу, а потому, что жарко. Зимой не обмахиваются веером не потому, что берегут веер, — просто и без него прохладно… <…> Когда много видов лодок, повозок, одежд и головных уборов, яств, звуков и цветов, люди начинают приобретать определенные пристрастия и считать только себя правыми, поэтому они обращаются друг против друга и начинают друг друга осуждать. <…> Когда слишком много трудятся ушами и глазами, глубоко задумываются — пропадают. Когда исследуют различие между „твердым» и „белым», спорят о „не имеющем толщины» — допускают ошибки <…> Высшая рассудочность в том, чтобы отказаться от сознания, высшая человечность в том, чтобы забыть о человечности, высшая доблесть в том, чтобы не проявлять доблесть,— в безмолвии, бездумности, в покое ждать [своего] времени. Придет момент — откликнуться и победить, не имея заранее построенного в уме плана, ибо такова природа всякого отклика-резонанса. Тот, кто остается чистым, незамутненным, безразличным-безмятежным, выправляет все начала и концы… Отклик — вот истинное искусство… <…> Приходит зима — и вся природа откликается на холод, приходит лето — и все откликается на жару. <…> искреннее чувство вызывает в ответ такое же искреннее чувство, сливая чувствующих воедино; тонкая мысль вызывает [в другом] столь же тонкую мысль, соединяя мыслящих в [гармонии] неба-природы; то же, что сообщается (тун) с небом-природой, способно тронуть-изменить даже [неизменную] природу (син) воды, дерева или камня, не говоря уж о тех, в ком ток живой крови… » («Люйши чуньцю»)

[15] Подлинно «правильное» — не прямоугольно,
Подлинно ценному долго созревать,
Великая мелодия звучит только в душе,
Великий образ (да сян) не имеет внешнего
представления…
Путь сокровенен и безымянен…
<…>
Постигший глубину мастерства
Уподобляется новорожденному.
Осы и ядовитые змеи такого не жалят,
Дикие звери — не кусают,
Хищные птицы — не когтят.

Кости у него мягкие, члены гибкие,
Но хватка крепкая.
Не зная союза полов, он готов к нему.
Кричит целый день и не охрипнет.
Он предельно гармоничен.
(«Чжуан-цзы»)

[16] Тэффи, «Французский роман», 1911

Продолжение…

1 2 3 4
Поделиться:

Оставить сообщение