рассаженный огонь (поэтическая антология)

0
Ось гуцулы без дублей сплавляют лес. Немногословный хлопський монохром. Ни СВ ни зайвого. За слоем – слой («когда вырасту – буду жить ближе к морю» – дыра в полу смотрит сквозь человека со скидкой навесной язык годовые кольца в транзитном теле отлучений рост с гор цепное топливо). Трамвай за трамваем (в одностороннем порядке дыхание пририсовано грудам доводов десятки окаменелостей вод вне тира). За космосом – космос («если б у меня было сердце…  настоящее» — протез жилья с препятствиями смазан трофеем севера перепись мехов наковален внутренний кузнец перелицован словарь ожогов после охоты духовной объектив косит под птиц и всё что пульсирует). Точные линии столетней выдержки. Картинка с почтовую марку порядка. Подпись: «гарем»[1]. Правда?! «Вероломство образов»[2] в серьёзном трёхтомнике. «Видимое всегда прячет за собой ещё одно видимое». Сполох (в уме) слегка повреждён до создания армий из предохранителей мира (за миром) завязей до оккупации зрения (гневом). <…> луковицы тонких тел несведённые вотчиной горелки в опыт раскопок моря сценарий. Вот мы без колеи (посреди действа) обойдём ся (без обводных каналов). Это не трубка (без веси). Не яблоко (человеческое). Полюбасу звоночек сыновний не заготовка отъезда на твёрдую родину инея начеку. «Великая война»[3] — мадам в белом бдений. Лица на ней нет. Только ультрасирень висит чуть впереди рассвета. В зыбучих голосах бежать. Хлорид серебра разлагается под действием св. волн на пересчёт диапазон школ (сушки простыней на себе на морозе) пощёчин уравновешивания колебаний. Ось материнская плата коронных разрядов спинным мозгом пробует ставить на место цепочку: фрагмент швартовой грозы < слёзы торга < пар пограничного иисуса спелеолога (выструган титрами) < оловянная питахайя прыжка солдатиком <  залежи отрывных календариков мицелий из шеи < просветлённый с полонины котёл с занавески < обшивка літака (тремтить) < соль ореолов < режим покращення луча из глин свистульки архетипа < пломбы (дверные). Центр оставляет след. Вспыхивает. Наедине. («так много похожих энергий…  вопрос настроек и качества смотрения… на необычное обыденное[4]… представь, это не машины с едким дымом выхлопов… не улица… а река – будет легче! Уяви,  другие родственники  ручьи всё время (не зная) любя на свой лад поглаживают зрителя изнутри – будет теплей».)

Представление то зыркнет из-за столба (чёрного света дамб), то спрячется в квантовой пуще (метелей крещенто). Не заканчиваясь (горном). Это не предисловие.

Требовалось немного. Открыть кованую дверь костёла. Быть в середине. Раньше. Пока никого нет. Пока руки высоких трудов на подходах. На случай если спросят. Кованый ключ в кулаке.  Подсохший букет громов. Уложить на резной стол. Внутри. Листать и записывать вплавь (до кисти, до скальпеля, до риштовки «лесов», до фресок высотных) пока все на подходах. Пока нет стука снаружи. Успел заглянуть в апсиду. Где хор-танец в алтарной части. Сплав волокон перенесённый групповой резьбой. Мягкие породы дерева для каждой соты-кабинки. Телесное перетекает в растительное, растительное в людское. Связные создания переходов между царствами. Так теплей. <…> Ламкьи мангдо[5] без потери голов прополка. Без боли. «Ум едет верхом на ветре». Внутренние огоньки св. Элмо бродят от выступа к выступу. С мачт на ветки ступеней. Со скал на высотки. Норы костра в перемене мест элементов проезда. Вверх рассада мандал. Узнаю частоту[6].  Другая плотность на другой скорости вибраций. Лепестки тел. Языки их. Огненные. Всё допустимо.  Легко подружились с названьем[7].  «Думать» не стоит пилотов пустот собой подталкивать лавой <…> Юбка до земли – хорошее решение. Для круглой зимы (глитч). Плотность пледа. Светлые (лютики) гладью на тёмном. Каждый шаг меняет расположение светил. К звёздному небу (ниже пояса) подходит Ч/Б рыбачья блуза (сверху) в напольных халатных зигзагах твин-пикса. Никому не подходит ссадина на затылке. Шапка в руке. Обмотки на ногах. Там откуда его отправили что-то не состыковалось. Накладки. Казалось (кроме меня) никто не замечает его. Люди греются. Подбрасывают в свои топки-корзинки упаковки. Нет дела до броских камней. До выпадений из сред. Манков на огонь. Ни тебе Гинзберга ни Уитмена в супермаркете. Родственник (в равновесии) Гуль-муллы[8] с интересом разглядывает выпечку. Проба вспомнить (то ли именно было показано перед запуском к нам?). Так же ровно смотрит на ряды, пачки чая, набор ножей, развал волчков фиолетовых крымского лука, журналы, салфетки, дорожный светильник, носки. Вселенная в отдельно взятом (не зная) месте. Пробовал эту жизнь.  Знакомился с хлебом. Со всеми. Свой.

Шаги сеем вдоль береговой линии. Загорелась дочерняя сцена на ферме разметок высот холостых энергий. С лесной семьёй рассердись. С ветки замены.

Сборная по охоте на лис завода по выпуску заглушек лучшего врага хорошего. Белые начинают прямо в вагоне находя нужный сигнал не к нам сланцы. Твоя музыка с плеч без никнейма держит псевдодеревья на расстоянии фигуриста соскабливает невидимую грязь с книг комнатного айсберга в коконе ведро трассеров. Рука утопий из жерла не слишком разборчива на изготовку знаки слияния. «Я просто химическая реакция» — портретные фильтры верхом несут билеты обратно в кассу. Нет имён. Смех-свет. Ребёнок-эксперт. В океане. Сдача.  Музыкант (настоящего) — выбрасывает все инструменты учащений.  Ты больше. Не под кон­тролем <…> Раньше каждому участнику предлагалась «тема».  «Лучшие» стихи без громоотводов и заземлений, настоящие — «про всё сразу». Понятно, что привязка высот\глубин условна. Сейчас было предложено слать, всё что каждый считает нужным. Возможно в этом и состоял эксперимент выдоха\вдоха. <…> Вернёмся к сплавам. Кожний – керманич та камінь, тримає хвилю й сам хвиля і танок. «…никогда не бывает завершенным, никогда не бывает законченным; <…> вечно открытый, вечно текущий, вечно движущийся, Бог — динамическая энергия, процесс, а не вещь.». С нами заодно. <…> «наша» «Большая Медведица» в другом месте зовётся «плуг». Звёзды ничего не знают о «наших» названиях для них. О буферизациях. О самадхи. О невидимых линиях, которыми мы соединяем их в узнаваемые образы. Праздник, о технических подробностях, рецепте парений, деталях запуска которого не знаешь, но радость быть совмещённым с полётом останется <…> Да, между текстами каждого видны связи, цепочки, сходные импульсы, близкие пространства и формы жизни. При обсервации из другой точки вселенной мы увидим совсем другое звёздное небо. Соединительный пунктир предложит дополнительный слой, раз-сказку, жизнь. Но когда в темноте смотришь прямо и просто задрав голову гуляя между источниками света — укладка его, схематика подгонки под узнаваемое (пределы) необязательна вовсе.  Вопрос изменённых настроек. Открытость без фильтров. Как есть. Ни с того ни с сего. Зненацька. Без предисловий (Слово впереди!). Так теплей.

Читайте также: погранение (см. выше): поэтическая антология


рассаженный огонь

антология современной поэзии

(Андрей Тавров, Анна Гринка, Ануар Дуйсенбинов, Глеб Симонов, Дарина Гладун, Дмитрий Краснокутский, Дмитро Лазуткін, Егор Мирный, Екатерина Симонова, Іван Гнатів, Рамиль Ниязов, Санджар Янышев, Юрий Цаплин)


Андрей Тавров

***

Давняя история с флагом
когда идешь по безлюдной
                           утренней площади
     а он на балконе едва шевелится
                  в ветре с моря
и из него проступает 
голова дракона
        которого ты прежде не видел

***

Куда уходит юла, пока стоит?
В рощи, осенние рощи уходит юла,
где деревья гудят, как она,
как она, идут.

А на Луне Каин хворост несет
в бесшумной, как гул, тишине.

Куда уходит зеркало, пока стоит?
В рощи, осенние рощи уходит оно,
может, пруд отразит, облако, может, селезня.

Куда ты уходишь, селезень,
когда гудишь, как юла,
отцеживая вес, словно запотевший фужер?

Куда мы все собрались, стоим,
покачиваясь, кивая, хватаясь
за ускользающую вертикаль.

КРАСНЫЕ ГУБЫ

Осенью рука долгая как голубь
забывает откуда пришла и себя забыла
лодка по небу плывет кричит как гуси
в облаках лицо свое окуная

от крика до крика не развести руки
с совой на плече без головы бродяга
смотрит через сову на листопад и поезд
голова с очами летит на север

с лиц серебро сходит ведь близко уже ангел
с серпом и трубою а в поезде едут
мужи и девы и молчат месяцами
вспоминают кого забыли на перроне

а забытая ходит по станции кривит красные губы
выговорить имя свое не может
а выговорит рухнут небесные звезды
красные шевелящиеся как огонь иль лодка

досель красных лебедей кличет станица
разгибают смертную букву как рука подкову
и черемуха выпуклым веслом загребает воздух
и качается в любовниках красная гирька

БЛЕЙК И МЛАДЕНЕЦ

Уильям Блейк парит в дирижабле, а дирижабль в другом
парит дирижабле, а тот в Уильяме Блейке,
странная, если вглядеться, фигура, как снежный ком,
вывернуть в капли из садовой лейки

и поместить в сферу неба, откуда берется дождь.
Блейк идет в сторону Оксфорд-стрит, его спина в пламени,
замечает подкидыша на пороге,
берет его на руки, видит драконьи крылья,
но не отбрасывает, а что-то шепчет в ухо.

Уильям – тертый калач! Сатана, говорит Уильям,
это неправильное слово, правильное – Force, Сила,
и несет дитя в приют мимо:
трактиров, набережных, инвалидов,
мимо луж, телег, хлопающих калиток,
мимо служанок, клерков, грузчиков, открытых окон,
Уильям идет как разорванный кокон,
ставший бабочкой в воздухе достоверном,

мимо матросов, баров, мимо таверны
с государственным флагом, славься и правь морями,
бабочка с выгоревшими бровями.

Первая сфера Англии – ангел по имени Сандальфон,
снег на него сыплется со всех сторон.
Совесть – это форма пространства и речи.
У Блейка на спине зажгли все свечи.
Любовь это то, что формирует формы, гнет брег и губы,
но щадит тростник и рыбацкие шлюпы.

Младенец умирает, совсем синий, но Блейк донесет младенца,
он донесет младенца,
завернув в свое сердце бум-бум, в свое сердце бум-бум –
одно и то же сердце для лошади, рыбы и бабочки.

Наших форм не видят ангелы, все это бред собачий
про нежных ангелочков,
язык смерти – все, что мы тут важно делаем и вещаем –
им неведом и сами мы им неведомы.
Ангелы видят сердце Блейка – что-то вроде безрукого
и безногого инвалида, в лучах плывущий обрубок,
что-то вроде пустой байдарки на зеленой реке, —
звезда Престолов.


Анна Гринка

***

настолько наивных и нет тишины
в стенках граната
лампа

в стенках плывущей руки
мышцы тропой залиты
прогулки толчками
пловцы

кто с ветки горит
кто шевелится

***

двойники наша радость и что-то дикое в их глазах
заставляет выставить ладони в испуге или приглашении

на танец невстречи

в почтальоне и закрытой сильной сумке его
хранятся несут себя через кровеносные станции метро
одни и те же прощальные чернила

переведённые в цифру
они глядят твоими глазами
сначала на изнанку экрана
потом на стену
стекло
серая пелена
потом на потолок

поднимаются и идут

двойники наша радость
это я тебе говорю
пока собираюсь спуститься
ещё на несколько ступеней
в твои глаза

отсюда видны все возможные варианты дробления
одного и того же поезда на вагоны

вот во время очередного пробного прогона
что-то дикое отделяется от не добравшихся до губ новостей
что-то чему воспротивился язык
и вбросил обратно
прислонил к соседнему окну

слышу ты кривишься говоришь:
«ну
это действительно страшно
так что лучше бы тебе валить»

поезд заканчивает стадию
возвращается в монолит
но вот-вот начнёт делиться заново на другие случайные сегменты
пока что разваливается на картинки на буквы на телеграфные ленты
ими ложится в ладони
тянет чернила из них
чёрные или красные –
ничего не понятно в тумане

кажется на секунду будто я утопленник
дальше огромная радость отделяет и больно несёт

вот цифра
вот потолок

вот я поворачиваюсь и улыбаюсь лежащей обок
моей идеальной копии

***

волга
и её моря – по одному краю
и её дома – по другому
и

все мысли о зашитом
вылитом
и вдоль
отдалённом песке

под кожицей берегов
снимается он
в бег

вот осень за ним
его же
слоями
текучая носит

распухшие листья | я начинаю спать

не река

***

этажи врезанные
затянули головную боль
но где тут ремень не ремнём

давно зелёным
но переработанным много раз

осыпанным
но снова и снова
собираемым в кольцо
сеном
электричества

***

с горкой выданный звук
отвердел
а потом
истончился где надо

и сам уже вот-вот начнёт
быть следующим динамиком

из него прозвучит уже то
что вбирает грохот
прежде чем раздаться

***

музыка не нравится
музыка идёт
музыка оторванный значок

музыка в зрачке

музыка в зрачке
когда станешь старше

в зажатых ушах

дерево
обструганное заживо

***

арки треугольники
удары по морю

последовательное давление
встреча и размыкание
хруст неподдавшийся, свет
напомнили нам полюбили
-угловатые_уголь_
запчасти

так переваривает машина:
в воду роняет и снова берёт
как корова попавшая под землю
корни предметов губами

холодные и не певшие молока
не напевавшие каплю дождя
арки забытые голые
снится им вязкими быть
но не могут пока и свисают

с треугольников вниз глядят
снаружи простые
а глубже
оставили место, склад

полые

***

запотевает
левое стекло тёмных очков

вместо того чтобы протереть
ждёшь когда дымка отступит сама
и живёшь только наполовину в зрении

невидящее стекло излучает сон:
складки мятых существ
на которых разлагается взгляд
ползущие и выделяющие изнанку
пористыми перьевыми телами

в их извилинах блуждает свет
и живёт только наполовину в твоей голове
на работе снимаешь очки –
замечаешь что монитор компа
разбегается медленнее на левой стороне

***

рассаженный огонь
прядёт
придёт
найдёт-найдёт

пока – прядёт
на саже


Ануар Дуйсенбинов

Пределы

Народные зубы и когти столкнутся друг с другом в равной борьбе
И только неравные нам где-то там отпируют в очередной
Запланированный раз и сейчас нам особенно нечего говорить
Сейчас мы могли бы лишь взять и ударить собой свое отражение
В ком-то другом который мы знаем что невиновен но до виноватых
Нам страшно тянуться и гнутся пределы спины горизонта грядущего
И громогласны скорбные голоса которые нас к нему призывают

12/10/2018

Чем дальше перспектива и выше скорость, тем отчетливее различим
запах одиночества среди прочих запахов, таких как тонкий,
почти бессильный аромат любви или вездесущее зловоние суеты,
смрад одобряемой глупости или даже запашок из-под мышки грядущего.

Мы не хотели приходить туда, куда пришли, но уже называем это «здесь»,
и отсчитываем отсюда шаги, старательно запечатлевая каждый, фиксируя,
словно бы рассчитываем на то, что за нами придут другие, им будут интересны
наши уже неосязаемые артефакты или наши неоспоримые убеждения.

Истерика предвосхищает решение получить желаемое, отвергнув действительное,
если действительное когда-либо было определимо, а действие могло быть
единственной формой опыта. Запахи идут из пробелов, из неосвещенных памятью
пространств, где время это не более, чем слово, и шаг это не менее, чем забвение.

Mysterious Island

Расколоты сны в незиме неизменной
Низовья реки далеки остаются
Распоротым швом заживаешь слова
Тишина воспоет тишину где когтистая
Тень хрусталя
царапает потолок

Толком не видно ландшафта шахты
Оставлены позади
в речи зазоры
Изъяны да проблески только умеют зиять
И вполголоса что-то опять говоришь
Или врешь что тождественно если
Нам есть о чем значит нам не о чем
Впрочем давай убегать мы бежим
Мы бежим мы скользим продолжительным юзом
По скользким словам этим снам этим
Верить
становится тяжелей

Жало часов обездвижено выживут
Только любовники времени нет говоришь
И поднимешь глаза на часы и опустишь
Глаза на себя и в себя не посмотришь опять
И опять и опять отвернешься ни цвета ни запаха
Хроники дней и ночей не разыгранных
Сыгранных снова вничью ни в твою ни в ее
Ни в его и ни в их молчаливая скорбь синевы
Распаляет усталый дневник шорох грифеля
Где-то внутри о бумажную поступь души

Может скажет еще что-то новое что-то
Совсем неизвестное кованый ритма ковыль
Над ногами руками почувствуешь ветер
И верить становится легче как будто
Дышать получается глубже и ближе
Иблисова гордость подъема пойдем по добру
По больному отсюда по злу по здоровому
Засветло может застанем метель

J. H.

Обращая силу своего отрицания
В медленное глиттерное мерцание
Нелинейных дней
Я забыл как идти не нуждаюсь более
В шаге как в принципе узнавания
Своего присутствия

Находясь над собой созерцая виды
С воздушных замков можно верить
В неприступность но это менее
Убедительно чем действительность

Отрицая силу своего обращения
В многословное длительное молчание
Вспоминаю как говорить

Созерцая видимость неотсутсвия
Узнавать удается ранее
Нераспознанные границы
Лучевой направленности внимания

Здесь идея нерасстояния
Отстоит от идеи равенства
Переменных по обе стороны
Воли как попытки ответить на
Неартикулируемый вопрос

Возвращение

Спасибо за мерцающий и одновременно застывший
В ожидании город за ночных незнакомцев выхваченных мимолетным
Взглядом а если ничто меня больше не держит
То что же держит меня такие часы дни или сезоны как сейчас
Я называю «с зародышем рубежа» «мы слишком стары чтобы ссать»
Вспоминаются вдруг слова и другие слова нарушают скользящий покой
Ты брось это дело говорит майор с этого все и начинается
Сначала это потом грабеж ради этого потом и до убийства недалеко
Посмотри на себя ведешь себя и выглядишь как девушка таких как ты
В тюрьме знаешь как договаривать он не стал продолжая переговариваться
С другим на языке якобы мне непонятном на языке моих отцов и дедов
На языке которым трепетала степь под копытами табунов
На языке которым звучит сейчас речь двух выебывающихся
Упивающихся своей властью над ситуацией и таким образом пытающихся
Скрыть свой страх преступников мы переезжаем с места на место
В ожидании денег которые моя семья — я говорю сейчас о родстве не кровном
Каком-то подкожном неуловимом и вызывающе действительном —
Собрала в течении получаса и уже везла в зияющие чрева в которых
Давно потонули причины рефлексия вина мы останавливаемся в одном
Ждем десять минут и переезжаем в другое и этот судорожный маршрут
Напоминает пульс испуганного измученного беззаконника который как будто
Давно хочет быть пойманным за руку где-то в глубине того самого чрева
Но уже почти не помнит об этом и живет с ощущением чего-то все время
Ускользающего важного с напоминающей свет точкой на границе зрения
На выходе из дурного сна звони говорит время твое на исходе будем
Тебя оформлять я старательно изображаю страх и говорю в телефон
Дрожащим почти панически голосом это игра в которую невозможно выиграть
Но необходимо подыгрывать ибо если ты не боишься они могут случайно
Увидеть в твоих глазах то самое ускользающее и важное и тогда непонятно
Что будет дальше кому это ты написал говорит майор выхватывая телефон из рук
И читает вслух «Все в порядке не переживай откупимся» и смотрит и почему-то
Замолкает я смеюсь про себя над собой мыслительные усилия которого
Направлены исключительно на впитывание все этого шума всего этого текста
Спасибо что я скоро вернусь домой они скоро вернутся домой и все это
Скоро вернется в слово


Глеб Симонов

•••

нужное/злое —

на самой новой земле
в керосиновых сваях

когда с крыши многоэтажки
сдувает железный лист.

•••

два молока —
(позднее)

и второе.

место для шага,
и если его не видно.

долгие двери,

закрывшиеся
на снег.

•••

воду с пеплом,
и дальше —

мелко носить
по дневному коллектору

старящие мешки.

кашевая плотва.

•••

вантовые опоры.
сохранение сил.

•••

так летит меловка
летит меловка

летит —

скомканный лес
за двойной оградой.

шлюзовые круги.

•••

чтобы было,
напротив чего стоять:

подзелёненный гравий
с гильзами,

шлюзовый выход,

разобранная тропа.

краска кусками
до уровня глаз,

не выше.

•••

и лежачее облако
в доброй зиме —

спящее? — иней
на долгих ветках,

в ласковой милости —

солнечный плеск
на сорочьих пятнах,

детские иволки.

всё впереди.

•••

так они ждут –

в приглушенных чехлах

с рябью и ветром,
на долгой зиме от спуска.

кили в снегу.

ими клянутся –
кто-то, случайные, стоя
в глубоком синем –

их, их

– немощность на подпорках,
бледная, пепельная,
и есть –

предисполнение

вод и смолы.

никогда не обещанных,
выбранных. снова.

позднее возвращение
над окраиной.

топовые огни.


Дарина Гладун

ялинка культуролога

1

ялинка із твердих сортів пластику
остання ланка ланцюга повторної переробки
глухий кут у боротьбі за озон і повітря
розібрана на чотири частини у квадратній коробці зовсім не пахне хвоєю
на проіржавілому металевому хребті раз на рік наростає
чорно-зелена пластикова шкіра
так починається маскарад

сім’я аспіранта-культуролога вдає із себе сім’ю аспіранта-культуролога
мама вдає що вона мама
тато вдає що він тато
сестра вдає що вона сестра
новорічний дощик, тьмяна гірлянда і старі потріскані іграшки
приймають правила гри
починають свято

готова повірити у те, що відбувається
зачепила ліктем ялинку але не поколася
посмішка що не встигла з’явитись
застрягає у горлі
мушу ще довго відкашлюватись і перепрошувати

2

друга річ така ж сумнівна як перша
лялька що завжди плаче серед інших які завжди сміються
ховає у кулачках спогади про дитинство жінки яка на кухні готує крем для лимонного торта і просить називати її мамою аспіранта-культуролога
хоча знає всі імена ляльок і усвідомлює себе такою ж як у п’ять з половиною років

відриваю від обличчя старої ляльки сльози
вони падають пластиковими кометами на чорний синтетичний килим
губляться у його нескінченних ворсинках
слухаю як у моїх руках швидко б’ється малесеньке штучне серце
чую схлипи всередині тільця

тільки де твої сльози

3

якщо розглядати присутніх безвідносно до родинних зв’язків у просторі цієї квартири
легко помітити як соціальні конструкти тяжіють над усіма змушуючи
усміхатись одне одному говорити про погоду і наукові переконання /оминаючи у розмовах злочини гроші політику/
вживаємо надмірну кількість формальних виразів
і коли їх стає забагато на стіл ставлять солодке
|||крем у лимонному торті вийшов аж надто рідким|||
чемно витираю кутики рота кажу все було дуже смачно

аспірант-культуролог не схвалює подібної поведінки втім навіть не намагається викрити нашу гру недолугу або присоромити
оскільки жодна з реплік які він міг би зараз сказати не вплине на подальший перебіг подій

|
||||
до захисту дисертації
залишилося три роки

Тексти із зіну «Документація тіла»

//

хто встане вдосвіта
від рук моїх
насититься

//

життя уповільнюється
стає подібним до смерті
відчуваю його [в’язкість]
вгрузаю у тіло смоли
[в’язкість у тілі смоли]
рахую кроки години й дні
коли нічого не відбувається
наближаюсь до вічності
рахую
не вміючи відрізнити
дні від годин від кроків
у цій застиглості часу
не знаючи звідки слід було
розпочати відлік
не певна у числах
врешті припиняю лічбу

застигла у тілі смоли

відчуваю в’язкість життя
на стегнах і на
піднебінні

//

голова
важча за світ
важча за голос
і за голову

не маю куди
прихилити її або
впасти

голова
важча за руки
важча за груди
і за тіло

|
|
|
|

голова
не знає кольору і звуку
не знає рота

йде тиша у тиші
несе тишу

|
|
|
|

люди живуть
у голові
що важча за світ

|
|
|
|

люди
|| || || || || || || || || || || ||
|| || || || || || || || || || || ||
|| || || || || || || || || || || ||
|| || || || || || || || || || || ||
|| || || || ||
багато людей

|
|
|
|

не маю кому віддати

//

відчуваю синій
між усім що знаю
і не можу побачити

//

в землі
по пояс

бачити крізь чорне

у цьому дощі
розчиняюся ніби слина у горлі
стаю чистішою
майже прозорою
та важу не менше

повз мене проходять
крізь мене проходять [хай собі]
шеренги людей надто рівні
як на ці неохайні будинки вулиці

у цей дощ
і в дощах до нього подібних
вмію бачити крізь чорне

//

живіт переповнений криками
всередині люди
говорять забутою мовою
так нелегали приходять у місто
займають наші тіла
і голови
заховавшись у животі
перетинають державні кордони
зачинившись у кімнаті мотелю
випускаю їх
та вони
вибухають
навіть не запитавши
де опинилися

//

йдуть у наші будинки
лізуть у вікна чужі люди
їдуть ||||||||||||||||||||||||||||||||||
з дерев злізли

йдуть хапаючи нас за округлі животи
за стонклі несильні руки і ноги

дивися
очі їхні
як прогнилі зсередини цибулини
і такий само нестерпний запах

залишаю по собі книжки
і тіло
перечитані і розписані
поки келихи і кришталеві вази
розбиваються у серванті
поки столове срібло бабусі
сиплеться на підлогу
відлунням другої світової

збираємо речі і забираємось
залишаємо по собі
тіла й книжки
сподіваючись на
ліпші
не здатні залишити вдома
хіба свої імена й пісні
лякаємось власного голосу
чи його відсутності

//

шумить
у коробочці маковій
море

струшую

і світ під ногами здригається землетрусом

чи матиму щось більше
ніж те
що затисла у кулаці

//

кісточки моїх збитих рук
у землі і мазуті
тут був ти

відламується шматочок мене
торкаючись до скла

тут був ти
|
|
всередині
я на смак
як слива
вгризаюся у руки свої
ламаю погризені пальці
із мене на підлогу
солодка сливова кров

як не розсипати
як не розсипатися
я розсипаюся


Дмитрий Краснокутский

***

Говорят, что счастливые билетики нужно съедать.
Мой — железнодорожный, боюсь не осилю.
Как бы ты не относился к знакам,
я верю — этот хороший!

***

Между морем и морковкой нет радости. Или она есть, но сухая, а кому нужно Аральское? Громкое и вязкое, как грогги.
Море умерло, у Мерло. Го́ре?
Горе́ всё равно — она стоит, Магомет ходит. Ибо время. А оно по кругу, как Йоко. Окоём околознанья в околоземном пространстве. Хотя Вернадский бы не согласился.
Не знаю почему, но колдовать всегда было легко. Coldно и Holdно, но мы держались. Пришлось договариваться с температурой — темперамент позволил, окружающие терпели. А я не трепло, просто трепыхаюсь.
Терпкость Мерло не сравнить с сухостью. Соль морская, море Мертвое. Что ещё нужно морковке? Говорите не растёт? Ну, видимо оттого и не радует.
Нет, тут будет другое слово. То — запрещено. Допустим Ра́доница. Она радостно поминает, а я не могу. Или не хочу. Девять дней, так померла. Закопайте стюардессу. Карнавала не будет.

***

Я лежу и смотрю на груши.
Они падают и разбиваются всмятку.
Их жалко, но я ничего не могу поделать.
Ляп, говорит груша, но я не знаю этого языка.
Не могу ей ответить, разве что в стихах.
Друг говорит будут магнитные бури и северное сияние.
Я делюсь этим знанием с деревом,
но ему это известно гораздо лучше меня.
Груши-самоубийцы. В каждой новая жизнь.
Не прыгнешь — не появится новый росток.
И они ждут своего часа,
зреют, ловят попутный ветер,
а потом с криком отрываются от ветки
и устремляются к земле.
Ляп.
Асфальт суров,
но они из года в год долбят его шершавую поверхность
раз за разом разбивая свои спелые бока
об эту крепкую серость.
И нужно отметить, он поддаётся.
Я видел трещины.
Рано или поздно они победят.

***

Самый страшный квест-рум завжди поруч. Сливая воедино вывески, ты познаёшь правду жизни. Подсказки разбросаны хаотично, но задания выбраться никто не отменял. Ролевые модели предопределены и вне зависимости от твоих целей и намерений ограничены пелевениадой. Затворник или шестипалый? 34 или 43? А может быть ты даже не главный герой? Тогда твоя участь предрешена и далеко не в твою пользу. Вдох-выдох. Задержи дыхание и ныряй. Тебе что-нибудь говорит в этой связи фамилия Бутейко? Считай! В тебе слишком много углекислоты! Мысли вы(мы)ты. Движения просты. Мы продолжаем жить невозражая. Я? А как же вы? Кто посмел вЯкнуть? Кнутом его эго! Отче наш, еже еси… пост, вериги. Доброе утро, дорогой Батюшка!

***

Первый этаж, сижу на балконе
(кто знает — поймет)
Он — бел, покрыт виноградными листьями,
не подключен, из окна виден, явно родственник этого.
Сколько в душу плевали не счесть — предпочел свободу.

***

Вода, льющаяся с небес,
чаще всего конденсат кондиционеров,
но дождливый день способен
восстановить равновесие.

Слова, возникающие в моей голове,
чаще всего лишены смысла,
но, нанизанные на нитки твоих стихотворений,
способны обрести силу.

Дела, воздающие нам положенное,
чаще всего ничтожны,
но сконденсированные в смыслы поэзией,
способны приводить к свету.

***

а потом наступила грибная пора.зительно, как бывает щедра природа.рит урожаем и ты судорожно изобретаешь способы его переработки.дываешь одну за одной идеи,ствительно творишь совершенство.ей креативностью это не сложно.й скромностью, угощаешь результатом трудов.летворенно потираешь руки, видя мои восхищённые глаза.нья с грибами, кто бы мог подумать?моя женщина!че и не скажешь,давай! — улыбаешься ты и подкладываешь ещё.


Дмитро Лазуткин

***

первые дни осени
не календарной
а когда девушки сменяют короткие юбки
на джинсы
и воздух по вечерам выгоняет на берег собачьи голоса

это хорошая музыка
это плохая картинка
это тридцать лет стрелять холостыми по уткам
в эфире радио культура

глупое такси забери
добрый человек отвяжись

жизнь это то что внутри
то что во мне – жизнь

МОСТИ

тeбe готували для цього — аби ти прийшов туди
дe в нeбі зірок забагато
і вдосталь жалю й води
тeбe виховував батько тeбe повчав лeйтeнант
а потім з’явилася жінка і з нею ти всe забув —
прослухані мов уроки прокурeні мов талант —
звуки шалeної музики долі раптовий зсув

і от стоїш ніби голий — чистий і молодий
такий як і ті що поряд
чeсний хоробрий і злий
і ангeл що ніби флюгeр ловить свіжі вітри
сірим крилом витирає пітне засмагле чоло
бо завжди видимість краща у того хто бачить згори:
куди зникає надія звідки приходить тeпло

і що ти в цю мить розкажeш тим хто навпроти нас
хто вірить у власну долю
хто вибрав ці простір і час?
любов вимагає пожeртви і зрeчeння задля мeти
коли на прозору воду лягають найпeрші сніги
чи той хто ламає бар’єри — колись побудує мости?..
розгойдуються причали
єднаються бeрeги

ПТИЦА СЧАСТЬЯ

пугал или предупреждал
давайте мол без условностей
по пояс
в мокрой глине
засел наш камаз
молодой командир был явно не в себе
и упорно повторял
будто припев какой-то песни:
все мы одним миром мазаны
одной войной

а потом стало ясно
что спешить больше некуда
и по обе стороны моста
такой же точно воздух
прозрачный но горький
маслянистый немного липкий
сквозь который
бабы на старых велосипедах
тихонько поскрипывают
мы говорят на ту сторону
мы успокаивают — за продуктами

— того и гляди ведь дорогу перекроют
с них-то станется
— так что поспешите солдатики
не задерживайтесь родненькие
— уж птица как стрела летит
не отвертеться
и правда не нужна и вывернут закон

— печальный экипаж четыре глупых сердца
вас отпоют жрецы на радио шансон

— а дальше ничего
наверное не будет
не будет ничего
не будет ничего

— не будет вам в аду холодного мохито
не будет вам в пути бесплатного пайка…

над взорванным мостом вакансия открыта —
из грязи — в облака
и больше не мечтать – о подвигах о славе
и больше не решать – кто прав кто виноват…

не все что надо знать написано в уставе
не все кто воевал приходят на парад

ПЕРШИЙ ДЗВОНИК

тeплий вeрeсeнь чудова пора для тих
хто прокидається просто нeба
нe маючи власних стін

ось вони ніжаться під сонячним промінням
ось вони ходять по сухій траві яка прилипає до іхніх підошов ніби спогади про
бeзтурботнe дитинство

і жінка що йдe парком
відпускає з рук дитину аби вона якнайшвидшe розлякала зграю голубів

час котрий нікому нe налeжить
прогрівається запальничкою
пeрша сигарeта
пeрша міцна кава
пeрші дзвоники у школі на пагорбі

і в кожній молитві більшe вдячності аніж зазвичай
і кожнe яблуко падає мов одкровeння

зірки в очах ніби дрібні монeти за які нічого нe купиш
життя ніби скибка дині на тарілці осeні

БЕЗ СТРАХОВКИ

жизнь проходит по мне без страховки
и совсем не боится упасть

жизнь проходит по мне без страховки
с вещевым мешком наперевес

я для нее
подножный корм
земля-земля
нет никакая не ракета а просто:
земля земля

жизнь румяная как морковь легкая как муравей
измазанная глиной (тут повсюду глина)
жизнь бритая наголо как призывник
будто напоминающий себе:
перед отправкой в место назначения
нужно написать смс ленке
про любов —
чтоб ждала
и матери —
чтоб не волновалась

никакой войны у нас нет
уверяет президент
телевизор надо смотреть а не плакать…

Голос 1:
станочек мой станочек
печатает рубли
любимый мой дружочек
как прежде на мели

Голос 2:
жизнь проходит по мне – чтоб вот так – потопться у кромки?
покурить в кулачок постоять на ничьей полосе?
так зачем же тогда это все? – повторяю негромко
но достаточно четко
чтобы услышали все

Голос 3:
и в поисках цели —
сам становишься целью
когда смысл и причина – осколок от агс
или выпавшая из кармана инструкция пользования электродрелью
или ласточка сброшенная с небес

Голос 4:
это речка
северский донец
пуля — дура
снайпер — молодец

местные говорят
что весной когда все зацветет
мне здесь понравится:
даже не захочешь уезжать
будешь на сверхсрочную проситься или на контракт
а тут ведь еще отличная рыбалка!
такая красноперка такой белый амур
такие окуни –
сдохнуть можно

***

бульвар засадили трояндами нiби небо зiрками
тут добре тепер мовчати або призначати побачення
i падати посеред ночi у нiжностi темнi ями
i вимовляти слова що мають подвiйне значення
i в передчуттi дощу любовi стебло приречене
видовжуеться мов пам’ять занадто солодка й нестерпна
i хочеться говорити неспiшно аби кожне речення
лягало на хвилі вiтру як хмари на схилi серпня
та з часом будь-яка лексика здаеться занадто скутою
нiби гiмнастка що гнеться аби виглядати красиво
нiкому не треба правда яка вiддає отрутою…
збиваються барабани коли починається злива
розламуй хлiбину сонця — немає за чим шкодувати
годуй голубiв на базарi — хай променi ллються з очей…
зiрки стрибають у квіти
летять крізь шибки — у кімнати
а ця — на щоцi — мов блискавка — назавжди тебе обпече
але говорити варто нехай незручними слова будуть
нехай бринiтимуть коренi нехай палають мости
я вчитимуся на того хто прийде і все полагодить
якщо на iншому березi будеш чекати ти

ЛУННАЯ ДОРОЖКА

звездочет купи ружье
выбивать монетки простреливать глазки
чтобы ночька была темным-темна
чтоб ни желания загадать ни пером описать
контуры тела лежащего на асфальте
крылья плаща расплескавшиеся по тротуару

звездочет купи ружье
высшая математика
черным по черному в небе
извлекая корни
говорить нет
тоже самое что молчать

АМНІСТІЯ

негайно зніміть спідницю
пане прокуроре

та й ви шановні адвокати
припиніть жонглювати
зеленими апельсинами

відсьогодні
право буде
на боці праведників

відсьогодні
Слово Боже стане єдиним Законом

адже сказано:
будьте як діти малі
адже написано:
уподібнюйтеся до птахів небесних

щодня оголошуйте амністію
неодмінно літайте без квитків
пробачайте крадіїв їжі
і недолугих коханців

проявіть милосердя
не судіть та не судимі будете
і допоки на вас всі дивляться:

зніміть спідницю
пане прокуроре

нехай всі бачать –
ви гола
ви вагітна
ви прекрасна

вам як то кажуть
і карти в руки


Егор Мирный

***

боюсь увидеть
в этом речь
боясь что я уже её
не вижу
/поднимаясь на себя/
провернуться
словно
камень-
сновидение

и щебень но
не из-под ноги

ходили на плавные праздники
на какие-то
восхождения
над красивыми людьми
их людскостью

в связке
пролезали или
промахивались
не или

дорого́й снег сердца
взрывался
пушинками врозь

этот
камень-сновидение
повторно

ещё один раз
его возьми

***

как не
получается говорить
так делаем
фонарики

—фонарики фонарики делаем
фонарики—

поверху

*

поверх

на латышской латыни
свет
светит
на красную строчку

с красной строки

*

в друг
друга

пепел жизни вокруг
головы
ютится

//много мгновений//

друг
в друге

пятится
кручёным пятном

//несколько поколений
пепла//

друг
за
дружку

дружок

***

дело не продвигалось
кассеты
разбирались плохо
синяя кнопка оставалась
в уединении

*

рассечение нервом
лезвия
разогнанного до
тишины
усилия

*

его ждут текст-
буравчик и
текст-бытовка

в отдалении теплится каучук
свиваясь в безопасный
кафель

как тогда
на лавке-пружинке
под
огнём

*

прижимает голову к
головной боли
но боль говорит: я своя
или: я сама от себя чья
взяла?

*

в него целились
слабо
позади него возвышалась
дорога

от неё нарисованные «невмоготу» «не знаю»
«не буду знать» «это не есть критика» «этому
есть нежность» «цифры впереди тебя»
«через голову головы»

только в одну сторону
решительность
прикосновенна

***

конструктивный космос равно
как и осмотрительность
гоменасай

на почтительном расстоянии
спасибо за сложные вопросы
пропеллер в декабре

во все дырки
и проникающие отражатели
разведка извелась

вахтовый метод переживания
уже был
и за террористами стоят
лепестки несплетения

*

язык расчёсанный о
сломанный зуб
полное ощущение преднамеренности

пусть знают что и он не лишён
сентиментальности считает и вырезает
у себя на сердце
сердечко
закрашивает его
синим
как будто небо просвечивает
сквозь ядерные
обмылки

сумимасэн
сумимасэн

***

точно-точно

я боролся
со сном
наяву

а во сне
я его
победил


Екатерина Симонова

НЕМНОГО КРОВИ

***

Император Домициан приказывал женщинам-рабыням
сражаться друг с другом, насмерть, ночью, когда поле боя
освещал только свет факелов,
из оружия — только маленькие кинжалы.

С любовью, пожалуй, так же:
в первый момент, выйдя на арену, напротив друг друга, не понимаешь,
что тебя возбуждает и пугает больше —
ее обнажённая грудь или
осознание того, что в итоге из вас двоих
в живых должна остаться только одна.

Один за другим наносишь
неглубокие порезы,
от которых крови больше, чем боли,
не столько нападая, сколько защищаясь,
пока страх потери не сравняется в тебе
со страхом смерти.

Смерть одной из вас в итоге
оборачивается не спасением, а приносит только вопросы:

Успела ли она увидеть тебя настоящей?
Когда ее рука схватила твою, было ли это
последнее пожатие, прощающее,
или просто предсмертные судороги?
Действительно ли ты осталась жива, если она умерла?
Действительно ли она умерла,
если ты до сих пор ее помнишь?

Перед боем помогаешь ей
потуже затянуть наголенник, украдкой
касаешься любовно колена,
ловишь себя на мысли:

Будет хорошо, если удастся
перерезать жилы под коленом, сзади:

Противник, который не может встать —
более не опасен.

***

National Geographic Россия сообщает:
«В тропических лесах западной Амазонии
можно увидеть удивительное зрелище:
сидящие на головах черепах бабочки
пьют слезы из их глаз.

Связь черепах и бабочек объяснил Фил Торрес
из исследовательского центра
при национальном парке Тамбопата.
По его словам,
в этом регионе животным
не хватает минеральных макроэлементов
и в первую очередь соли,
так как вся собственная вода в тропических лесах пресная».

Природа полна аллюзий, иллюзий, насмешек над
разумом и чувствами:

ты пила мои слезы, питалась ими,
восполняла недостаток
любви, как восполняют недостаток витаминов, поскольку
нет никого питательнее любящего.

Прием, использованный в этом тексте,
чересчур обнажен, бросается в глаза –
вот эти испуганно сжатые коленки сравнения,
искаженное от страха, всегда неумное лицо нежности,
однако однажды ты понимаешь,
что никогда не стоит стыдиться своей откровенности:

слёзы выполняют защитную функцию — очищают глаз
от инородных предметов;
слезы появляются как реакция на эмоциональное потрясение;
слезы необходимы для нормального зрения.

Когда слезы заканчиваются, остаешься одна,
опустошенная, однако
наконец видящая все так ясно.

***

Когда все плохо, обещают дождь.
Дождь не приходит.
Вечером в гостиную залетает
серая ушастая бабочка, мечется,
прячется в углу, отказывается улетать.

Ложишься спать, боясь заснуть,
раздавить ее во сне, проглотить во сне, проснуться –
увидеть ее на одеяле. Не можешь заснуть.

К четырем наконец начинается дождь.
Становится странно: потихоньку начинает светлеть,
одновременно темнея. Наверное, с жизнью
все всегда так же. Это в чем-то даже красиво.

Дождь будет идти всю ночь,
потом весь день, потом еще одну ночь.

Так успокаиваешься. Прижимаешь
ладонью болящее сердце, прижимаешься ими плотнее
к человеку рядом.

Болеть не перестает, не перестанет, но ты
наконец засыпаешь.

Утром бабочку вы не находите. Так понимаешь:
иногда то, что было, лучше считать
тем, чего не было,
не искать, не помнить.

***

Пока ехала на работу, рассматривала вконтакте
альбом Данте Габриэля Россетти.
На 267-й фотографии поняла, что Россетти был слеп,
как бывают многие:
Джейн Берден и Элизабет Сиддал на его картинах кажутся
бесчувственными жестокими близнецами
из эротических комиксов для взрослых.

Одинаковые: тяжелые чувственные подбородки, тяжелые веки,
пустые глаза, тяжелые от своей глубины,
тяжелые душные облака волос – волосы Юдифи,
заносящей меч над шеей Олоферна,
яркие грубые краски, которые насильно заставляют казаться мягкими.
Не женщины, а медузы, на которых нужно смотреть,
к которым нельзя прикасаться, только ждать,
когда они снизойдут до тебя, обратят на тебя на мгновенье
пустой и тяжелый взгляд, отвергнут. Поэтому

в моих сохраненках остался
только один маленький рисунок
спящей – спящей, не умершей — Элизабет Сиддал.

Бережный графит на мирно пожелтевшей бумаге:
тихие волосы, переходящие в тихие тени,
безмятежность уверенности в безмятежности,
пустая хрупкая чашка как символ того, что
завтра все будет так же, как и вчера.

К ней можно подойти, не боясь быть самою собой,
просто быть здесь и сейчас, каждый день: поцеловать в лоб, в виски,
поправить выбившуюся прядку, положить голову на колени, сказать:
«Будь со мною теплее, я так по тебе скучаю».
Она накроет твою ладонь своей ладонью:
«Ну что ты, моя хорошая, что ты себе такое придумала», —

так и не открывая глаз, доверяясь тебе.

Любовь.

А.К.

вот так вот и оживает то, что, казалось, давно ушло:
неузнаваемый воздух, голая линия деревьев на горизонте,
как птичий след на снегу, немного крови,
железнодорожный стук в отдаленьи, водонапорная башня,
ржавые потеки на стенах, холод, названный движением,
потерей, тоской по утраченному:

несмотря на то, что тень не равна человеку,
человек равен своей тени.


Іван Гнатів

***

ми з моїм деревом
одного зросту
воно каже
колись
було арфою
вміло грати музику
однак
ніхто її не слухав

я кажу
в мені так багато слів
як листків на твоєму гіллі
та боюся говорити
аби не опали

ми безмовно
дивилися одне на одного

і
зазвучала мелодія

***

каже
візьми собі трішки часу
і простягає

жменьку піску
що його назбирала
біля моря
де сонце світить зі спини

мружуся
підставляю долоню
відсипає рівно половину

***

питалися
скільки маєш літ
відповідав
загинаючи
великий та вказівний

думав собі
чому не осеней
зим
або весен

зараз
відповів би

дві

***

лякався
бо коли
ставало зовсім тихо
аж лунко

неодмінно
підсувався якнайближче
аби прислухатися
й знати

вона дійсно спить

***

очеретяноімлисто
на пастівнику
в ґумових чоботях

виглядало
поміж череди корів
скоцюрблену попід грибом
крихітну бабу

й
не бачачи її
в’язнуло

***

на
каркасних сходах
облущеної школи
з повними кишенями
зелених крилець

запускали
без упину
де приземлялись –

не бачили

тоді знову
вертали до ясена

а восени
малі
дозрівали
щоб літати самими

***

час
іти

склавши
листя

подумали
дерева

й
пішли

***

чи
перестає дерево бути деревом
коли воно перестає бути деревом

хтось вирішує за нього
чим йому бути

а воно
останнім домом стає

***

чоловік
якого не пам’ятаю
був ромашкою

вміщався
на моїй долоні
жив собі у кишені
джинсового комбінезона

поки
хтось із більших
не звелів віднести його до місця
де сплять усі ромашки

інший великий
викопав ямку
і я поклав його туди

сухого й жовтого

з висоти страху
дрібка землі
повільно летіла

у зав’язь


Рамиль Ниязов

theater of the depressed

Марии Вильковиской и Руфии Дженрбековой, с любовью.
С днём всех святых, дорогие (не дотерплю до начала декабря).

Руфь говорит
в театре угнетённых у тебя есть энергия
трагедия
драма
борьба
месть
отважный воин_
сражающийся за всё хорошее
против всего плохого

в театре депрессии
есть только ты
пол
потолок
четыре стены
свет от фонарика на телефоне
музыка
которая приносит боль
любое движение
наносит боль
будь то минорные аккорды в песне про доброту в молчанье
которая всегда меня утешала
или стук клавиатуры
когда я пишу этот текст в котором пытаюсь сублимировать свои чувства

я не хочу
говорить

/

давайте поплачем все вместе
и всё пройдёт
и всё смоет
и всё пройдёт

/

или

/

когда-нибудь мой плач

сочтут музыкой

скажем конкретной

.

и соловей

окаменевший

упадёт мне под ноги

.

и дерево

которое я посадил

станет седым

.

совершенно седым

/

я плачу

без «просто плачу»

плачу

/

ради политической видимости

заставляю задать себе вопрос

если этот мир

не стоит слезинки ребёнка

почему я плачу о нём

/

заставляю делать из плача стихи

потому что больше страха жизни

только страх смерти

уйти

не обняв тебя

на прощанье

/

ты слышишь

это моя любовь

производит движение

постоянно

делает возможным

мой плач

и мою боль

/

можно я обниму

тебя ещё раз?

***

Моя фотография тумана

за туманом – надгробия

.

Отражение надгробий

за отражением – туман
.

Фотография девушки

за девушкой – моя любимая

.

Фотография любимой

за фотографией – мои слова

«оставь меня, прошу»

.

Отражение меня

за отражением

с фотоаппаратом

она

***

– отпусти меня, Зима
– не уходи
ведь Он посметь
меня забрать по апрелю

а я – одна
меж бёдер моих пустота
прохладные пальцы мои
закроют твои глаза

чтоб не видеть ни труса ни хлипкой грязцы
зачем нам небесный Иерусалим
когда есть такая Алмата?
– отпусти

ромашечки мои
на волю туда
где время ветер и песок
– я ведь не меньше тебя обожаю цветы

кончи
в меня и нерождённые наши любви
дочери и сыны никогда не помрут
не смогут познать забытья

– но зачем тебе моя – любовь
моя весна мои стихи
– но я не Он
мне нужен только ты

– нас обязательно спасут
а это просто игра
– меня не надо спасать от себя
пожалуйста спасайся сам

***

– про тут немногий надо понимать:
ходить нога, кричать вот этим ротом,
эта переход эту тупик

а эта – небо
небо значить ничего

– что значит «ничего»?

– как узнаешь мочь
ты заходи
и мы посметь
кино вино
домино и

может утром и

застрелиться не мы

небо на постоянно

***

Галине Рымбу

моя родина умерла
её тело превратилось в село
колючая проволока вокруг которого
с каждым днём
сужается

я кричу
я лежу один
в этом селении

они заплатят вдвое больше за междугородний маршрут чтобы добраться сюда и трахнуть меня
патриоты и любимые приедут трахнуть меня

первыми будут патриоты они скажут
мы заплатили чуть больше чем обычно зато стабильно а не дохуя
нас избили по пути свои менты зато не пидорасы
когда жить если постоянно бояться выходить на улицу где тебя могут избить за разукрашенные волосы серьги в ушах или нежелание ходить так как ходят все и петь те же комсомольские песни их молодости на следующий день после дня памяти жертв ввода войск в Чехословакию
я кричу вы наверняка хорошие честные ребята я люблю вас но власти нужна только власть производить власть но я не могу в моей глотке застрял их хуй он стреляет в меня ядовитым семенем в утробу его ростки прорастают пропитанной терпким вином стеблем розы вокруг моего члена я пытаюсь стереть её трением о стенки любимых но шипы каждый раз впиваются в меня всё сильнее они всасывают мою кровь моих детей через шрамы прорастая в любимых

любимые придут вторые
они оседлают меня
я попытаюсь надеть презерватив не дать злу пройти дальше меня но шипы пронзят его словно тело христово
любимые схватят меня за горло скажут
не на соски мои ставшие гвоздями ибо я люблю тебя смотри

на небо смотри

небо не знает что началась война

разве мы умнее чем небо

как я кончу в себя
ты возьмёшь кинжал
и вырежешь мою беременную утробу
мы ляжем вокруг
и как бы сильно
не сужалась колючая проволока вокруг села
единоутробное
наше дитя
сохранит
наших тел
венец терновый

26.10.2018


Санджар Янышев

***

Знакомьтесь: переученный левша.
Молоко наливаю левой.
Черного лакированного офицера беру правой.
Женщину обнимаю правой.
Пишу сразу двумя.
Ход ноги делаю — не замечаю.
Убиваю левой.
Смотрю левым.
Не вижу правым.
Ничего не вижу.
Дайте мне этого левого, левого этого дайте!
Я не хочу ничего повторять: уберите знаки, уберите ленты, засуньте себе в жопу свои зенитки и пилотки.
Вы не нюхали обугленную человечину, вы не поскальзывались на раздавленном гусеницами ребенке, вы не блевали своими зараженными легкими.
Я переученный левша: я прав, я всегда прав.
Мы сильная нация, мы умеем высасывать левый глаз через правое ухо.

***

Ты жила напротив, через футбольное поле.
На нем мы однажды и встретились.
Играли в «я садовником родился».
Ты заикалась; свою кровь до сих пор не слышу — твоя пела толчками: клапан иногда­ слипался, как веки при ячмене (есть так­ая детская болезнь, снимается мочой или ­крепким чаем).
«Ок-ккк-ксана».
Ты учила меня заикаться.

Я учил тебя велосипеду.
А больше ничего не было.
Мне сказали, что ты умерла.
Я прибежал; старухи обсуждали: че­твертый этаж, навзничь, не жизнь.
На тротуаре — маленькие тапочки, заботливо кем-то составленные, соединенные, словно их аккуратный хозяин только что прилёг на кровати.
Родители твои еще, наверно, трижды могли­ тебя родить и дважды потерять.
Да не хотели.
Представь, бывает и такое: люди друг друга больше н­е хотят.

***

Говорят, раз в семь лет человек обновляется ВЕСЬ.
Строение клеток, форма черепа, образ мыслей…
Наверно, пятьдесят лет назад, когда накалывалась эта татуировка, он походил на свою мать, быстроглазую узкостопую ладейку.
Сегодня каждый шаг его весит пять пудов, взгляд не скользит, а вонзается, как ледоруб.
И только фиолетовая «любовь» на ладони, слегка расплывшаяся в «яволь», говорит о том, что нет в этом мире ничего, сука, непостоянного.

***

А ты жил через улицу, улицу звали «Богдана Хмельницкого»; когда её переименовали в «Бобура», нас обоих там уже след простыл.
Я был Рахман, ты был Рахим.
Матерей наших вообще звали одинаково (два колокольчика одного тона).
В твоей квартире стояла настоящая газовая печь, а в нетленной коробке жили индейцы из каучука или полиуретана.
Каучук, каучук, Каучук Длинный Змей.
Что в этих фигурках вызывало больший трепет: неожиданная податливость материи или фантастическая расцветка — теперь не скажу.
«Немецкое качество» — вот чем пахли твои драгоценные штучки; отец, дирижёр военного оркестра, привез их тебе из Германии.
Жизнь не баловала нас игрушками; оловянный солдатик или деревянный щелкунчик являлись пропуском в лучший мир.
Твоя резиновая армия выстроилась на полу пёстрой демаркацией, по эту сторону — нищета и запах хлорки, по ту — красивое будущее, классовая правота, бессмертие.
Тебя неудачно женили, довольно скоро ты растолстел, подался в торговлю и получил ощутимый срок.
В чем ошибся индейский вождь, на чем споткнулись твои храбрые воины?
Кони их съедены, земля выжжена, их отравленные стрелы торчат из их спин, словно спицы летучих мышей.
Всё пожухло, истлело, вышло вон.
Даже наши имена, коих суть Милость и Милосердие.

***

«Не клади рыбные кости в пепельницу!»
Где-то плавают целые острова наших предрассудков.
Думай, не думай — ничего не поправишь.
Впрочем, один механизм остался: как победить красоту, не рождая бури.
Мы вспоминаем о нём, когда, продрав глаза, видим слепящий ковер.
И тут же несем ему свои слежавшиеся уродливые килимы.
Снег — прах, не жалей его, трать!
Словно свежая простыня, он принимает наш грех: мы становимся чище, топча его и сминая.
Вот ковер, вот еще один, тысячи ковров я истоптал на африканском горячем снегу, драгоценном, как белый деготь.


Юрий Цаплин

Сніг навесні

В заднем стекле корейского автомобиля
отразилась советская многоэтажка.
А где-то у Ким Чен Ына — наоборот.

А вот «Пежо» с украденными номерами,
без украденных номеров.

Лапки живых каштанов
похожи на мёртвых куриц.

Школьный спортзал завизжал, будто поезд
(бассейн
или летний пляж).

Вечеринка про ангела

Музыканты играют шум
Поэты читают свои невергрины
Дизайнеры разбрасывают жёлтые страницы
Уборщицы мусорят на танцполе
Мусора́ убира́ют
Мы купили пиццу и вдыхаем горячий картон
У дяди Юры на шее шесть поводков
Щенки подбегают к скамейке и машут хвостами
Они нашли тёмный кусок текстолита с дырочкой —
куриного бога среднего машиностроения
Отсыпанная шлаком и гравием дорога куда-то
закончилась нигде

***

Это очень глубокий альбом, говорит персонаж,
а я не люблю глубину,
в детстве мне случалось тонуть,
да и мало ли что там водится,
я слушаю минимал-техно,
электронику, IDM,
наше мелководье очень чистое,
экологически очень четырёхзвёздочное.
Можно отдыхать, можно работать.
Я не люблю сильных эмоций,
в юности довелось испытать,
бывало и позже, я плакал,
я не мог, это было страшнее —
общее место, которое лучше забыть.
И тяжёлая болезнь одного из родственников
не привьёт вас от потери другого,
даже от потери себя, вот уж в чём нет глубины.
Зыбкая эта грань
между песком в воде и песком над водой,
грань очень точная.

***

Мы думали, что стоит за этой фотографией.
Но за этой фотографией не стояло ничего.
За ней были пустота и отсутствие пустоты.
А перед ней были мы и искали разницу.
Фотография, тоненькая и глянцевая, выпадала из рук, а отражение раздражало.
Мы думали светочувствительным слоем, но были подложкой.

***

— Я тень
    будущего себя,
    который будет тенью.
    (В глазах других — чего-то,
    в своих — того, чего не было.)

— Я — только тень
    того меня, что будет,
    когда уйду.

— Не подмалёвок,
    не предтеча
    и не грунт.

— Я только тень
    оправданности.

— Тень
    почти невидимой улыбки.

(Моранди)

Синклиты бутылок. Кувшинов,
других сосудов. Коробок,
брусков. Рулонов туалетной
бумаги. Искусственные цветы,
ракушки: дома мёртвых.
Головы, издолблённые
внутри. Загипсованные
солнцем пейзажи. Окно (ты).

Новый Мойдодыр

Т. З.

В номере отеля
соискательница звания кандидата филологических наук
четырежды читает доклад утюгу и гладильной доске,
но на четвёртый раз
слушатели не теряют, а обретают дар речи.
Так начинается настоящий интернет вещей,
так он становится интернетом мнений.
И вот мы уже на окраине,
а мнения наступают,
и девушка в комбинезоне восхищена
самоорганизацией умывальников и мочалок.
В мире, увы, не осталось времени стать профессором,
даже доцентом на четверть ставки.
Доклад был о папоротнике и Перуне.
«Это не пригодится, — кричит Мойдодыр. — Пожалуйста, пой! Это не повторится».


  • Автор-составитель и редактор проекта: Серго Муштатов (под общей редакцией Алексея Граффа) / Sergo Mushtatov, Alex Graff
  • На титулке: работа Симоне Пеллегрини «Залив волн», 2016 / Simone Pellegrini ‘Golfo dei flutti’, 2016
notes

[1] «Горим!» — переиначил-пошутил тогда кто-то из нас. Обложка диска музыкального коллектива с тем же зухвалым названием. Только-только Безык переехал в Ганновер. Т. (отдельно от этой обложки) – загибал пальцы: «…один будет личным водилой, второй в фартуке вкусно готовить, третий ходить со мной в кино…7-й… 15-й…». Мне казалось я знаю о «гаремах». Если не всё, то хотя бы на пальцах. Там водятся дикие отнюди, отбиваются от стаи переборы и пасутся нескончаемые проволоки. Ещё там разводят евнухов для счёта перед заныриванием <…> ниже (на той же 730-й стр.): «Гарем, (араб.) окреме мешкання жінок у магометан, збір жинок магометанина.» Чётко и ясно. На картинке же совершенно внятно серьёзные дядьки сплавляют лес.
(Українська загальна енцикльопедія. Книга знання в 3-ох томах. Багато ілюстрована, з кольоровими таблицями, мапами та образками. Під головною редакцією Івана Раковського. Том перший А – Ж. Львів – Станислав – Коломия. Видання кооперативи «Рідна школа», 1930.)

Связь (одного с другим) есть! С горными склонами. Со сплавом. В любом гареме – струм, многоканальное царство струй, ручной воды, направленное движение частиц, носителей. Собирает в пучки. Сводит. Перед новогодними праздниками на центральных площадях европейских полисов вместо ёлки теперь можно увидеть фонтан из бегущих огней.

[2] (La trahison des images, 1928—1929) — одна из самых узнаваемых работ Рене Магритта. На картине изображена люлька (приспособление для курения специально подготовленного табака) в полный рост парит в гладком воздухе послания. Под ней прилежно чистописано: «Это не трубка» (Ceci n’est pas une pipe). Исследование СВЯЗИ между словом и видимым слоем. Относительность её (Привет, Козьма Прутков! Мы не верим надписям на клетках.). Это не одно и то же. «Видимое таковым не является». Не сам «предмет», а его «образ» (перенесённый на промежуточное пространство мирского) предложен обо-ЗРЕНИЮ. Да, слова имеют оношение к образам, и наоборот, но они НЕ ЗАМЕНЯЮТ друг друга. В «культуре называния» именование приравнивается к овладению (к бегству). Граница приближений размыта. Смотреть (без насилия) на очевидное, на привычные явления иначе, в непривычных условиях, видеть по-новому, переосмысливая их место. Сдвиг «правильного» порядка вещей. Пересмотр. Уместные «Слова и вещи». Приём. «если он принимает имя вещи за то же, что есть она сама, он либо будет вынужден произнести имя ничего, либо если он назовет имя, как имя чего-то, то получится только имя имени, а не чего-либо другого.» (Платон, диалог «Софист»)

[3] Название работы Рене Магритта.

[4] (например) 9Bach

[5] «…мы используем практику внутреннего огня: она приводит все ветры, или жизненные энергии, циркулирующие внутри тела, к тому, чтобы они вошли, успокоились и растворились в центральном канале. Это дает опыт вместерожденного великого блаженства, которое является не привычным ощущением наслаждения, а глубоким переживанием за пределами наших представлений. Процесс объединения этого великого блаженства с мудростью, постигающей пустоту (шуньяту), в итоге приводит к единству иллюзорного тела и мудрости абсолютного Ясного света, и, в конце концов, к полному Пробуждению. Внутренний огонь по-тибетски называется тум-мо, что в буквальном переводе означает «свирепая». Тум переводится как «свирепый, яростный»; частица мо, используемая в тибетской грамматике как окончание женского рода, здесь означает мудрость недвойственности. <…> это свирепая практика, потому что она уничтожает все предрассудки и заблуждения <…> Внутренний жар нужно «попробовать на зуб»! <…> Так Наропа покинул монастырь в поисках Тилопы и наконец нашел его после нескольких месяцев скитаний и лишений. Тот сидел на голой земле и закусывал сырой рыбой. Он был больше похож на сумасшедшего, чем на великого йогина! Тем не менее, Наропа стал его учеником. Год за годом просил он своего учителя дать ему посвящение, и год за годом тот в ответ задавал ему задачи одну трудней другой, подвергая невиданным испытаниям. А вот в посвящении, которого так страстно желал Наропа, отказывал без объяснения причин. Это продолжалось двенадцать лет, и двенадцать раз Наропа был на грани жизни и смерти… Как-то раз, когда они вдвоем прогуливались по пустынным местам, Тилопа внезапно решил дать наконец Наропе посвящение. А у того с собой ничего для ритуала не было. Тогда он смешал свою мочу с песком, слепил мандалу и поднес учителю. И вдруг Тилопа в ответ — бац! — хватил его по голове башмаком. Наропа же погрузился в глубокое созерцание и провел в нем семь дней. <…> наше сознание, оседлав ветры, движется вместе с ними по тонким каналам. Мы работаем с ветрами и учимся управлять ими во время созерцания внутреннего огня. <…> Все застывшие идеи сами собой испаряются и исчезают.» (Лама Еше)
zoroastrian.ru
prosvetlenie.pro

[6] Симоне Пеллегрини. Отражён от нас урожай окон стечений картограф (прогулок по краю) явок за рамками личного (двусторонний глоток) с равнины открытий. Не рассуждая в терминах выгоды в дневную ночь. Соединительные ткани миграций нетвёрдого возвращения (от обратного) свободы от плат световых страниц (наощупь молчание) нескончаемых. Горловые смены курсов внематериковы финалы переоткрытий далёких пульсов. Непрерывное растворения порога-иконы горизонта бесполезный список (ничего не спрятано соблазном связи) ячеек с древка лес соответствий (подсветка до невидимости) областей антропоморфного с частями текучей вселенной. Обратные сани пиньяты земляного света (замаскирован под шпористый венчик) через пыльные матрицы бумаги (искрятся). Через опоры кузни отмели приключение холода. Перенос охр общих разговорных почв. Гвадалахара – «Река камней». Место знакомства шаек религиозных «…работа – узел, который затягивает эту встречу» (обрядов). Посвящение в поле (неустойчивость чародейских вигвамов) без нумерологий. В спуск на воду (зёрна галактик – початок многосерийный). В дым (язык воображаемой дружбы) леденцы. В лист (вместо проекций в поток бетона). В полутень (мантический текст). В оба (без объявлений воинственность жидкого). Мужество иньского. Устного (конечности). Безнадёжность страданий ядерных менять на тапки (в сумке дорожной). Путешествие нараспашку.
В ночной день любящий донор замаскирован двудольным. Прорастает на дне закрытого рта итоговых палат. Таяньем. Плодородные хороводы (область разложенных корневищ умиротворяет сальто-порядок пернатых) пропитаны путеводителями из одного источника формы действия (пусто <> полно). То под (бесплотный) шлагбаум в самой тёмной части (устье > камера расширяется > сокровище резонанса > до бесконечности > раковина). То под батут слова в проходном дворе (пилотском). Присутствие (стало Днём неоднородного на улыбке). Полное (нарисован несломленной веткой). Позволение себе (течь). Разлом-гобелен у подножия теневого глагола (открытого вывиха дионисийств). Бормотание прерываемо латентными криками о Единстве (ускользаний). Точки спазма перспективы текста отклонения. Перестановка анатомического расслабленного ландшафта с рук сходит. Непрерывные колебания путают планы тысячелетнего настоящего. Восстание траекторий лиц-тычинок. Первые формы жизни неразрывных понтонов. Течения невидимых стай (персональная топография). Разрешение плаванья кшатриям. Планом этажей (о-sо-знания) легко увлечься. С точки зрения восходящего (без масок) жизнь на границе не дисциплин событий, а интерпретаций начала (ласточкин хвост из стратов размеренностей 2, 1 и 0 тоже) россыпь зрения (веером время) настой проговаривания воин в непрерывном расширении.
Клятва посадки (навеса вкратце) догоняет себя. Не поклоняясь расписанию поездов, не сжигая… Домашние острова и сад парашютов (спойлеров) просто используются. Высокочастотные попытки воссоздания без имён (стен). Стручки токов подлинник. Кустарный алтарь (раскладной). Клеточное деление спринтера присоединённого к почве над ногами. Дисциплина области неисчислимого тех огней, что под пеплом. Поставь и убери неуместный словарик онейро! Группы частичных тел и самостоятельных мандорл объединены в пучки проповедей доставки в эволюцию свежей самообороны. Заморожен в их движение в косяках (без глаз прерывистого) независимых (от бассейна вложений в спираль троянд областей откр.). Где бы не случилось переживание – там и храм. Презумпция уединённого объёма путешествия припорохов (пигмент непрерывного сыпан через частые отверстия вдоль силовых линий рисунка святых поголовий течений) некоторые из них напуганы рысканием старьёвщика перед главным престолом рощи. Вселенная (без упаковок) поросль не останавливается от поворота (голов). Нет веса. Утро погасит пламя повторов. Морем вокруг (тепла).

[7] Благодарю Анну Гринку за строку, которая оказалась сонастроена с идеей названия!

[8] «Священник цветов». Так называли Хлебникова во время путешествия «…по речке по Ирану…», принимая за дервиша. Источник.

«Душа Хлебникова не чувствовала себя гостьей в этом неведомом для неё пространстве…» (Исмагил Шангареев)

«…рад что мы оба не сговариваясь приняли интуитивную поэзию Хлебникова, которая восходит к его глубокому и самобытному <…> восприятию, как реальности, так и языка, на котором он пытается передать всё многообразие мира, его простоту и человечность, В его путешествии <…> он находит много подтверждений единства мира и по-детски радуется этому.» (Нурали Латыпов) Источник.


Продолжение…

1 2 3
Поделиться:

Оставить сообщение