Рене Магритт: чужой среди других

0
Как написать о человеке, который поставил под сомнение отношение слов и их значения? Постоянно напоминал всем, что изображение – не сам предмет, а лишь иллюзия тождества? Что за каждым видимым изображением и словом кроется тайна – причем тайна заведомо непознаваемая (на то она и тайна)?

Мои картины это видимые изображения, которые ничего не скрывают. Они вызывают тайну и, действительно, когда видишь, одну из моих картин, спрашиваешь себя этот простой вопрос: что это значит? Это не означает ничего, потому что тайна ничего не значит, это непознаваемое.
Рене Магритт

Довольно странно после такого утверждения пытаться хоть как-то разложить по полочкам, что именно хотел сказать, сделать или получить Рене Магритт, автор цитаты, художник, по-видимому, единственный сюрреалист в своем роде. Конечно, был еще Дали превративший свою жизнь в художественный перфоманс, в произведение собственного искусства, напичканную намеками, слухами, неясностью, текучими обстоятельствами, предметами, отношениями и туманными намеками. Все как у самого Дали на картинах – жизнь как сон, красочный сон.

Рене Магритт – полная противоположность и самому Дали, и его пониманию сюрреализма: все предметы на полотнах Магритта никогда не теряли своих четких форм; являются именно тем, чем кажутся обычно. Но будучи помещенным в несвойственную им среду, вызывают у зрителя то чувство, к которому стремился привести его Магритт: «Меня не интересует сама живопись а только тот эффект, который она производит – неудобство, беспокойство, отказ от обычного взгляда на привычные предметы». Для него сюрреализм – кукушкино яйцо в чужом гнезде. Собственно, в этом смысле жизнь Магритта и он сам – как раз такое кукушкино яйцо, банальная штуковина, подброшенная в чуждое ему гнездо богемной художественной жизни, которое обычно принято считать естественной средой обитания гениев, профессионалов и вообще творческих людей.

Рене Магритт – старший из троих детей, родившейся в 1898 году в семье бельгийского коммивояжера. Ни у одного из членов этой семьи в прошлом (и будущем, кстати) не было хоть сколько-нибудь художественных склонностей. Семья часто переезжала – и это было единственным отличием их жизни от жизни любого мелкого коммерсанта самого конца века.

До четырнадцати лет месье Магритт был просто наблюдателем: ему нравились шахматные фигуры, рыбы, воздушные шары (и однажды на крышу их дома упал один из аэронавтов, вместе с корзиной и шаром). Ему также нравилась вода, жокеи и скачки, карусели и рыбы. В четырнадцать его жизнь изменилась, хотя сам он, не терпевший психоанализа и применительно к жизни, и, тем более, к искусству, неоднократно отрицал силу воздействия приключившихся с ним в подростком возрасте событий. Итак, в один и тот же год он потерял мать – ночью, оставив детей, она бросилась в реку с моста неподалеку. Когда ее нашли, ее голова была укутана ночной рубашкой – то ли она сделала это специально, чтобы не видеть, куда падает, то ли это произошло случайно, по воле течения – так или иначе, люди с покрытыми тканью лицами потом неоднократно фигурировали на картинах Магритта.

В том же году, катаясь на карусели, он познакомился с девочкой, которая чуть позже стала его женой. То есть драма, конечно, была: любовь с первого взгляда, возраст Ромео и Джульетты, и даже родители, которые насильно разлучили героя с героиней: Жоржета Бергер была увезена из маленького провинциального городка Шарлеруа в Брюссель. И именно после встречи с ней, а точнее, разлуки, Магритт начала рисовать – и через три года поступил в Королевскую Академию Изящный Искусств в Брюсселе. Где и проучился пару лет, на первом же курсе повстречав Жоржету в тумане, идущей на пары того же ВУЗа. Закончилось тем, что они поженились – и до конца своих дней Магритт прожил с Жоржеттой; все женские изображения на его полотнах, обнаженные и нет, лица, фрагменты тел – все это одна и та же женщина, его жена. «Я хочу живой любви, невозможной и двусмысленной» — сказал однажды Магритт, и, как это ни странно, получил ее: любовь одной женщины к одному мужчине и наоборот; без детей, без отвлекающих факторов, без желания или необходимости что-либо менять в этих отношениях.

В остальном Магритту все давалось гораздо тяжелее: чтобы прокормить семью он отправился работать художником на обойную фабрику, где рисовал цветы – эти розы, пошловатые розы на любимых бюргерами шпалерах, потом еще не раз появятся в его работах; он много делал рекламы и брался за любую работу.

Впрочем, работа на обойной фабрике и халтура в рекламном бизнесе не так уж сильно угнетала Магритта, поскольку все, чего он хотел – быть буржуа. Носил костюмы и котелки: «Котелок — самый неоригинальный головной убор, удивления не вызывает. Человек в котелке это господин Посредственность при всей своей анонимности. Я тоже ношу котелок, у меня нет особого желания выделяться из массы». Действительно, он терпеть не мог выделяться: в его доме на камине и по сей день стоят разноцветные фарфоровые петухи (заменяющие в Бельгии наших слоников на комоде); в гостиной – пять часов с боем, одновременно начинающие колошматить и играть песенки вроде «Милого Августина»; барочная мебель Людовиков – идеальный дом буржуа. На знаменитой картине «Сын человеческий» (безликий джентльмен в котелке) – похоже, он сам.
Он не любил путешествовать, боялся перелетов, никогда не имел автомобиля, предпочитал трамваи, и единожды, когда жена вытащила его на выставку какого-то известного, на тот момент модного художника, он просидел весь вернисаж в кафе напротив, попивая яичный ликер в компании любимой мелкой шавки по имени Лилу.

Работы Рене Магритта разных периодов жизни

«Я не люблю самопожертвование, профессиональный героизм, терпение, украшательство, фольклор, рекламу, голоса радиоведущих, бойскаутов, пьяниц и выпуски новостей», — говорил он. Как человек, настолько не соответствующий обычным представлениям о художнике, стал одним из лучших, самых сильных сюрреалистов мира? Он даже работал не так, как «нормальные» художники: всегда прерывался на обед; писал по расписанию; не имел мастерской, предпочитая использовать для этого гостиную. «Жизнь обязывает меня делать что-нибудь, поэтому я рисую» — вот единственная мотивация, которая была сформулирована Магриттом для того, чтобы объяснить, почему он пишет. «Я не знаю настоящих причин живописи, так же как не знаю, зачем мы живем, страдаем и умираем».

Тем не менее, он был художником: его первая выставка, где он показал работы, написанные под влиянием де Кирико, была разнесена критиками в пух и прах. Пожав плечами, Магритт решился переехать – и выбрал для этого Париж, где познакомился с кружком Бретона. С 1926 по 1930 год он жил там, написав, например, знаменитое в будущем полотно «Это не трубка», на которой, собственно и была изображена трубка. Это одна из первых работ Магритта, которая напоминает зрителю о том, что изображение не тождественно предмету. Об этой работе, кстати, написал целое эссе Фуко, так же активно занимавшийся проблемой взаимоотношений слов и вещей.

При первой же возможности Магритт вернулся в Брюссель – он не любил того, что сейчас называют тусовкой. И, как только избавился от долгосрочного контракта с бельгийской галереей Сенто, основал вместе с братом собственное рекламное агентство, которое в итоге принесло ему твердый доход и возможность посвятить себя полностью той живописи, которой он хотел заниматься, не слушая мнения критиков и не оглядываясь на моду – тем, что можно назвать «поэзия обыденной жизни». Только человек, очень хотевший быть обывателем, мог заметить в повседневности ту загадочность, таинственность, пугающую магию, которую еще в детстве он обнаружил: «Я взял себе ориентир — магическое в искусстве, с которым я встретился, будучи ещё ребёнком». Разумеется, Магритт жил вполне обычной детской жизнью, вряд ли отличной от банального детства его соотечественников; нереальным, подчас пугающим его детские переживания сделал пристальный взгляд выросшего Магритта, не желавшего смириться с тем, что непосредственность ребяческого впечатления исчезает с возрастом.

Во время второй мировой войны Магритт, будучи человеком последовательным, резко изменил свою манеру письма – появились яркие, в стиле Ренуара полотна, поскольку, считал художник, людям не хватает позитивных эмоций. Как только война закончилась, пропал и «импрессионистский Магритт».

Послевоенный Магритт продолжал заниматься тем, что он делал до войны – но изменилась конъюнктура: теперь даже не таким поэтическим и метафизически настроенным натурам как бельгиец, стала очевидной хрупкость, иллюзорность стабильности, упорядоченности, фикция предсказуемости реальности. Картины, на которых внизу ночь, а сверху – день; русалки с рыбьими головами и женскими ногами; гроб в позе мадам Рекамье – все то, что пугало, вызывало мурашки и неотвязные образы, от которых не отмахнешься, просто закрыв глаза – все, что в период между войнами казалось слишком раздражающим и необычным, стало единственным возможным отражением реальности после Освенцима. Только тогда, в пятидесятые, Магритт стал виден не только в своем художественном, далеко небельгийском масштабе, а еще и в своем философско-поэтическом размахе.

Если исключить психоанализ как способ рефлексии о художественном творчестве, историю про сублимацию и прочие фрейдовские штучки, о работах Магритта придется думать скорее как о поэзии: наслоение беспокойных образов, вкупе с подписями к картинам, калейдоскопом вертятся в голове зрителя безо всяких объяснений; не как отрывки сна, а как ощущение дежа вю, навязчивого, вызывающего неприятное чувство тошноты – как во время свободного падения в скоростном лифте. Вроде бы нестрашно и обыденно, но, лишенный привычного веса, точки опоры, всего на несколько десятых секунд зритель остается один на один с реальностью «без макияжа». «Названия выбраны таким образом, что они не дают поместить мои картины в область привычного, туда, где автоматизм мысли непременно сработает, чтобы предотвратить беспокойство» — слова самого Магритта, и надо признать, его образы всегда срабатывали. Даже такой неприглядный, как женщина с телом вместо лица – эротизм, кстати, был одной из самых частых тем Магритта. При этом его эротика, может быть, шокировала многих тогдашних обывателей, но редко она была использована художником как пугающая – только в работе «Насилие», о которой сам художник сказал следующее: «Лицо служит для приближения к любви, а воплощается она в теле. Но ведь любят женщину всю целиком — и лицо её, и тело. Однако в контраст этому туловище, наложенное на лицо, не только не служит привнесению духа в плотское начало, но, напротив, означает деградацию женщины до уровня предмета сексуального желания: ослеплённого, немого и глухого». Невозможно даже представить себе, чтобы он сказал, глядя на обложки нынешнего «Плейбоя»…

Он умел найти странность, жестокость или хоррор в окружающем: «Проблема обуви демонстрирует, как легко самые страшные вещи могут из-за нашего безрассудства предстать совершенно безобидными. Благодаря «Красной модели» можно почувствовать, что в основе союза человеческой ноги и башмака лежит орудие пытки». Можно быть уверенным, что женщины, носящие шпильки, согласятся с Магриттом. И никогда больше не смогут носить их без внутреннего содрогания.
Кстати, о хорроре – Магритт многое любил, причем как настоящий поэт, любил мелочи и впечатления: «Люблю то, что скрыто, ямочки на щеках, женские колена, длинные волосы, смех детей, когда им никто не мешает, девочку, куда-то бегущую вдоль улицы» — и ко всему этому беззаветно любил кино. Черное-белых комиков, фильмы о Фантомасе, ленты немецких экспрессионастов, Мельеса и его дурацкие сюжеты… Сам художник даже снимал любительские фильмы, которые иногда показывал друзьям, но чаще всего его актерами и единственными зрителями была чета Магриттов, а самым расхожим реквизитом – туба и обувь.

Магритт прожил среднестатистическую по длине жизнь, стал известен и почитаем при жизни, хоть и всячески открещивался от славы и не доверял художникам, получившим официальное признание или стремившихся к нему, и умер в 68 лет от рака поджелудочной железы, как часто и случается с бюргерами, любящими фуагра и красное сухое. Он умер, написав множество пугающих или ироничных работ, переворачивающих мир если не вверх тормашками, то выворачивающих его на изнанку – а кому понравится изнанка мира? Умер, практически всю жизнь прожив в одном и том же месте, и оставшийся верным своему убеждению, что самое лучшее путешествие человека – по комнате.

  • Автор текста: Гала Скляревская
  • На титульном фото: двойной портрет Рене Магритта немецкого фотографа Лотара Воллеха © Lothar Wolleh
Поделиться:

Оставить сообщение