р я Дом (поэтическая антология)

0
Мир на оба ваших дома-лодки. Не моно. Левый + правый. Намётанный + зелёный. Удивлённый (без страха) + сияющий. Третий (лыжный) + фасеточный (с паволокой вешалки пран с песком не любопытствуют). Вход (обратный огонь) + вихід ожин (прописной стол накрытый для ливней). Впадина (памяти) + росток (звёзд). По(д)няты яко р я   д (изобары) + выселки (письмо слепое на ощупь). Не отделённые от всех. Не одинаковые но равные. Там есть жизнь. Вне роговиц. В эру аналогий. Вот ποτάμι, (значит) река, вот γείτων, (значит) сосед. Припев. «Мы стали другими, мы умчались на волю, как мчится Природа, // Мы сами Природа, и долго нас не было дома, теперь мы вернулись домой, // Мы стали кустами, стволами, листвою, корнями, корою, // Мы вросли в землю, мы скалы, // Мы два дуба, мы растём рядом на поляне в лесу, // Мы, дикие оба, пасёмся средь дикого стада, мы, вольные, щиплем траву <…> Мы перегной растений, зверей, минералов <…> Мы два яркие солнца, мы планетарны <…> мы две кометы»[1]. Все вместе. Дыхание. Дети-живые стрелы[2]. Пращуры-арбузы (пароль изменён!). Почтальоны-пчёлы (над семенами растра). Родня-протоплазма (сходств). Сёстры-молнии (без обойм). Братья-водопады (оба). Дверные глазки-составы (на запасной ветке). Центры-края мета-скоплений.  ) = (. Широко открыты.

Что до того места, когда мы стали липкими титрами к бреши, к отрывному свету? Плотиной вывихов (взрыв калин сдал пост ключевой дым не выговаривает некоторые буквы) + ржавчиной на подданном вентиляторе (кровь с асфальта быстро смывается)? Рыбьей чешуёй на языке (говоришь от рождения, говоришь всегда была) и языком пилотным пиал на зимних качелях (под таблом ручных прибытий/отбытий светил — хук подложный)? Терпкой заваркой на пожилом старте (крупное разрешение) + берегом (кольцевым из спирали герой для заказа треб повёл бровь на верный смех)? Гнездовым (истребитель вырыт по почте текст в виде канавы) + нарядным (на пне мандала без водительских прав перемещённые петли с наклоном) фиаско? На высоте мхом (слишком быстрый прииск) + скорлупой обсерватории (вытираясь плясом зубастым)? С переноской полюсом (бегство посевов только один из миров) + переводкой (через дорогу пустотный канон под весом прибоя)? (Ми дзвіночки лісові) поводырём + неустановленным лицом запасок (кожа – тот ещё блогер!)? Ложка упала и давай валяться в облатках (пролегоменов). С ног до головы осадки (суден? с неба съестные? донных фундаментов химия?). Земля вперемежку с камнем летящим над слезоточивым газом. Обратки тел тонких и плотных. Не больше. Абетка. Права Человека. Всех землян. Право на восстание, на защиту крова, близких, природы, свобод, жизни, целого. И Любовь без сравнений. <…> «Мы два облака, мы целыми днями несемся один за другим, // Мы два моря, смешавшие воды, веселые волны — налетаем одна на другую Мы, как воздух, всеприемлющи, прозрачны, проницаемы, непроницаемы, // Мы снег, мы дождь, мы мороз, мы тьма, мы все, что только создано землею, // Мы кружились и кружились в просторах, и вот наконец мы дома, // Мы исчерпали все, нам остались лишь воля да радость[3] Значит.

После музея леса и сплава, послы Ока Морского позвали, направили глянуть «справжню красу» ещё выше. Бо без этого не считается. Озирце́. «Совсем близко» после часов пяти в хвойном слаломе. Ни родника. Ворохом досок домик набит под завязку. Лезут из окон, дверного проёма. Не подушка — больше просыпанный коробок. Как спички, наспех подняли с пола, вернули охапкой. У берега киношный, вытянутый вдоль стол с единственным яблоком. Ни звука. Темнеет. «Великолепие мерцающего гроба». Переправиться на сухое пятно в порослях осоки посреди Дикого озера? На поверхности группировка рдеста. Обещан косяк форели. У берега детский плот. Не пуган. Дверь снятая с петлиц халупы. Попытка тронуть носком ботинка отправляет на дно. Нам смешно. Сразу же. Тьму отбрасывает в стороны ускоренным деревом спокойствия. Уже не считается. Всё хорошо. Собираем ветки для настила. <…> Малая ватра. Искры. Подножные и верхние. Всё на своих местах. Не отделённые.<…>

В какой-то момент видно; крадущийся хруст веток, внезапное сопение в нескольких шагах от намета, носители звуков неявной природы, не имеют намерений отнять дыхания. Хотят посмотреть. Рдение. Из-за спины. Угадать в какой реке. Не больше. Поделиться. Последним-первым. Нет финишной ленты. Касается[4]. Нас. <…> Толмач переводит «милость» как «или», где только «за»  да «против» выходят в поле. Не знает где ставить ударение. Дал клятву лекарствам. Вместо болота осушил фамильный мозг с другой стороны войны. Молоток (его) крепко прибит к стене,  (не) к месту,  к столу, к стоп-слову. Показ мод на передовой пост-бога. Поезд не виден из-за обильных баннеров становится всё больше дом похож на воланчик для бадминтона (ты так думал раньше!). Специальное министерство пранка направит любой протест в ручей для монет против любых дискуссий. Ищет союзников. Лицевая ничья обращает внимание в паству. Слишком тёплый можно сказать жгучий хлеб властей никак не полезен заворот. Шишка в миске перекатывается во время резких остановок. Неопределённая форма. Идём. <…> Такое близкое небо в горах. Видно далеко. Жилые огоньки. Населённые созвездия внизу, в долине. Дождь смывает пыль с листьев. <…> Нет стен у этой комнаты. Капли росы (поцелуй на лету потерялся) + ветерок (проросли кладки) — дом. Вверх по течению верёвочный мост (бусы рассыпаны) + облако (тоже письмо!) — дом. Тазик с плавкими цветами (опись-отвес) + зозуля (з самого рання лучи собранные в охапку в поход) — дом. Ягоды на тёмном (пульсация убаюкивает) + спелые созвездия (подлинные руки бодрят) — дом. ) = (. Нет края ему.

По самое горло в тумане (связей), разделяя комнату с явором, буком, лисёнком, горой, ручьём, голосами (кажется знакомыми) <…>. «Но даже если ты, Вселенная, улитка, // играя словом «дом» в лачуге черепной, // что знаю я про Дом? Распахнута калитка // в которую стучит тысячебуддый Ной. // И в комнатном дожде, по принципу матрёшки, // я вынимаю дом: один… второй… восьмой… // Скорлупы видят их, похожие на ложки, // на поезд опоздать боюсь к себе домой.»[5]<…> Система даёт сбой[6], когда ты оказываешься дома, где бы ты ни был! <…>. Что есть Дом? Сбой? Цепочка событий? Взмах крыльев между деревьев? Обучение танцу на дровах? Репетиция прытких оптик? Кумирня?  Спорадическое сопротивление?  Берег костра, вышитый крестиком? Частица? Волна-эспандер? Потеря речи? Теплокровная картотека? Обретение? Память наводок? Язык перехода? Шелест ускользаний?? Самые чистые  намерения вброд? Промежуточная форма света?  Дорога в режиме ожидания? «Дом — это там, где твое сердце[7] ? Там, где нас видят, любят, всегда принимают несмотря ни на что? Там где мы есть, смотря на всё? Каждый участник видит иначе… Каждый прав. По-своему.

) = (.

Время оторваться от стен.


р я Дом

антология современной поэзии

(Александр Кочарян, Алексей Торхов, Андрій Голоско, Аня Хромова, Дмитрий Билько, Дмитрий Драгилёв, Екатерина Захаркив, Иван Бекетов, Ия Кива, Ксения Агалли, Ольга Баженова, Таня Мангейм, Эдуард Шамсутдинов, Юрий Гудумак)


Александр Кочарян

***

чтобы спать спокойно,
мне нужно, чтобы ты
стоял за углом.

в цветном сарафане,
с ромашками
в бороде.

с чебуреком, иконкой,
стаканом вина,
долотом.

просто мне нужно,
ты жди меня за углом.

***

все это время они прогуливались

а мы,
маленькие некрасивые люди с грязными душонками –
затаив дыхание, мы ждали,

когда цветы прорастут

***

за трамваями, говорят, не гоняются,
и за женщинами тоже. Вообще
ни за кем не гоняются.
Все стоят неподвижные.
У каждого по чашке чая.
Все пьют чай. Из динамиков
звучит музыка и кипарисы
шелестят на ветру.
Чай не заканчивается.

***

бабушки леса сгорали на унициклах.
страниц забавных и перепелиных

на улице шуршит фантомный дождь.
целует в нос, целует в белый пенопласт
материал большущий легкий легкий

целует в степь меня кефир фантомный вождь
мой палец станет маленькой тележкой
темнеет ветер, палец стал росой

потом ты яркий свет Платонов

***

стыдно, стыдно за каждое слово –
так сказал мне говорящий плинтус.
я лег на пол и согласился.
и дальше с плинтусом
молчали мы,
и дальше мы молчали вместе.

***

я давно замечал –
зима, полдесятого,
деревья, так тихо,
пол-одиннадцатого.

***

ты увези меня оса
в разгаре место у окна
китайский порох абибас
подсолнечный шкворчащий день


Алексей Торхов

ВЫДОХ

живя в старом воздушном замке…
определённом под снос…
можно когда-то получить…
двухкомнатную темницу…
в новом двуспальном районе…
безделушку из гарнитура города…
но лучше успеть попросить…
снесите меня вместе с замком…
из меня также вышел…
весь воздух…

ЕЁВОМНЕ

птицей колотится
словом ли: ЕЁВОМНЕ –
дерево перехожее
в окна стучит
шелестит о ночлеге

выбегаешь на стук
и впускаешь в себя: ночь
и – уже не вычерпать
темень
моя грустная мама

он приходит опять и опять
любопытный недобрый мальчик
с молотком и отвёрткой
извёлся –
как я устроен?

мальчик-жлоб
мальчик-гопник
мальчик-клеймо

он достанет до сердца
отыщет его в куче хлама
обнаружит в нём дверцу

: замри
: не открывай когда постучат
: не стучи изнутри
: не дыши
моя грустная мама

это время как зомби
кусает его за живое –
час за часом мертвеет
и взгляд остывает –
всё больше похож
на меня

мальчик-эхо
мальчик-сквозняк
в выживанке
из маминой кожи

я-молчание
я-катакомбы
я-кожадасердце

вращаю отвёртку
дни кручу осолонь
и кричу осолонь
: твоё имя
: мой голос –
всего-то блесна
моя грустная мёртвая мама

: замри
: не открывай когда постучат
: не стучи изнутри
: не дыши

ночь лишь бланк приговора
текст пишем мы – сами
собой

фонарщик ползёт: насекомо –
любопытный недобрый мальчик –
бесконечною лестницей в небо
чтобы выключить-выклевать –
солнце и
сердце и
слово

моя грустная мёртвая мама
его приближение смотрит

ЕЁ СНЕГ

Не иначе – крестьяне
в хоромы хозяйские
в жухлых зелёных обносках,
шапки долой!
сплошь седые,
входили они – хризантемы
белоснежные,
пасынки осени…

Ты зазывала их в дом.
Чтобы продлить.
Вынимала из стылой земли –
по кастрюлям и вёдрам,
мечтам и рассказам.
Они заходили.
Не разбредались.
Толпились в сенях, коридоре.
В глазах.
Шумно молчали.
Кустами-сугробами.
Думы собой охлаждали…

В летних тапочках старых
в цветущих снегах
ты топтала тропинки
«бабьей зимы»…
Умолкали часы.
Не звонил телефон.
Пели шёпотом птицы.
И радиоточка молчала.
Лишь – снегов полон дом.
Прививка
от будущей пандемии.
Стойкий запах полынный.
Как наст.
А под ним –
меж собакой и волком –
корячится степь,
погребённая заживо в память.
Забайкальская.
Терпкая.
С фиолетовым взглядом.
Да студёны извивы Нерчи.
Да смешливая Олюшка-речка.
И снова – черёмух снега…

Коротала свой снег.
От предзимья к предзимью.
Вот только
в последнюю осень –
хризантемы расплакались
цветом
: жёлто-,
: красно-
: и розово-снежны,
: и всяко иначе.

Словно вырвалась степь
из-под наста.
В исподнем.
Пришли попрощаться
: фиолетово-сонны ургульки,
: закручено-рыжи саранки,
: маки ало-лоскутны
: и травы,
: и травы,
: и травы.
Не обещая весны.

Словно девочка-жизнь,
в краски сочные
кисти измазав, –
перепутала
саван
с холстом…

ДВЕНАДЦАТЬ БЛЮД

зал и стол
двенадцать блюд: сны

учу руки спать
беру пальцами

первое блюдо:
попытка назвать
язык – змием

вытираю руки о скатерть
вытираю стрелки о циферблат
вытираю себя о тьму
пытаюсь засну…


…седьмое блюдо:
три раза в день
под язык
молчащее слово…


…девятое:
три раза в жизнь –
запретное…

НА ТВОЁМ

У цветочниц мы покупали сердца:
были они голубыми и расцветали в воде.
Пауль Целан

забыл на твоём столе
имя
стихи
телефоны
ключ от старого города

и сердце
ещё годное сердце

нет
сердце забыл на твоей ладони

впусти его на ночь в себя
пусть к твоему прибьётся

и мчался сквозь ночь
как взгляд из пустых глазниц
и был у ночи событием:
сердцем

расцветал голубой планетой
кружился от счастья

пока не забыл себя
на твоём

СЫЗДЕТСТВА

Здесь бросаю я
сердце, что средь людей побывало, и
одежды свои, и клятвы сверканье.
Пауль Целан

и дом ещё жив и глаза ещё
кто смотрит в них нынче

так и валяются на подоконнике
два камушка с брега Нерчи: глаза

вялые виноградины
взгляд забродил в них
кружает

кто пьёт из них талое: женщину
сошедшую в фиолетовом
изжившую фиолетовое

кто гладит в них реку-дворняжку
изгнанную из Эдема
сотни глаз-беспризорников: галька
смотрят в высь
следят за движением берегов

и дом ещё и глаза
и вот ещё: имя
Февралька

тычется губами в ладошку
как сама пугающая жизнь
сердце выпрыгивает
прячется за околицей

женщина в фиолетовом: тень
зовёт его домой не дозовётся

подбирает два камушка
кладёт на подоконник

когда иду на запад
они смотрят мне в спину
сыздетства

но взгляд не долетает
прячется джумбурой
в родную землю

ЗЕРКАЛЬЦЕ

за дверью – никого
смотрю в глазок
как в зеркальце
: вижу глаз свой
: вижу удивлённое лицо своё
: вижу пустую комнату свою
: вижу тебя за левым плечом своим
: вижу голос твой над головой своей

(цепочка пузырей-букв
изо рта – к небу)

«у смерти сегодня…
день встречи выпускников…
упросила подменить…
чувствую себя идиоткой…
ведь умею только…
оживлять…»

ДВЕРЬ

там где у любого сталиниста
выколот профиль усатого мужика
у Алексея красуется – дверь
за этим рисунком периодически
что-то стучит
Алексей прислушивается
и пожимает плечами
приложить к двери ухо и вслушаться
не получается –
не хватает шеи
вдуматься в дверь и постичь её
не получается тем более –
не хватает мозгов
Алексей ходит по городу
и задумчиво носит дверь на груди
а что ему остаётся
раньше он пытался открыть её
ковырял острыми предметами
в дверном замке
дверь потом бинтовали
а предметы прятали

когда ему говорят
(да нет там ничего
с чего ты взял что нарисовано
а если и картина то самая обычная –
кожа да кости
какая ещё дверь?)
Алексей понимает что общается
со слепцами
и вздыхает
а что ему остаётся

особенно остро
нарисованная дверь ощущается
по выходным и праздникам
когда в обычную не стучит никто
как ни жди
а в эту – как назло
будто там соседи и у них ремонт
обычно Алексей колотит в ответ
сильно-сильно и кулаком
тогда наступает такая тишина
что становится нечем
дышать

и только в полночь
и только при полной луне
дверь тихонько открывается сама
и оттуда выглядывает… мама
прислушивается
к сонному сопению Алексея
выходит
поправляет подушку
разглаживает морщины
садится у изголовья
и рассказывает-рассказывает ему…

…сны о взрослой жизни

РОЖДЕСТВО: предчувствие

лежать
: на спине
: на полу в пустой комнате
: на измятых крыльях
рассматривать
как со дна колодца
: не истоптанный снег потолка
: не названные созвездия
знать
: внутри тебя
звёзды спелее и ярче
: ребёнок в тебе
теребит их погремушками
над колыбелью
верить
: внутри него
ворочается Имя

СНОВИДДЯ

Садок вишневий коло хати,
Хрущі над вишнями гудуть…
Тарас Шевченко

…вий коло хати!
Стиглі червневі бомби –
врожай сорок першого року.
Над вишнями гудуть.
Повільні та волохаті.

Замкнуте коло хати.
Сновиддя риють колодязі
В безодні моїх очей.

Снити вами.
В домовинці росу колихати.

ДОСНИТИ ЇХ

здощилі дерéва
чужішають

білий лелека
волає
всім своїм білим
як немовля
як нетутешній сніг
з-за краю чекання

а за годину –
вже й ніч
дахи підійматиме
доглядатиме вулики
всотуватиме сни твої –
млосно-солодкі меди –

де ти
узбіччям женеш
виводок неможливий –
зграйку жовтих кульбаб
(з лютого – геть!)
прагнеш
доснити їх
до лелек

ПАЛОМНИК

Єрусалим над хмарами
ледь-ледь видніє
у стовпі святого пилу…
Віктор Кордун

*
дім мій
із жовтим дахом
розуму несповна –
зібрався до Єрусалиму

пішки каже піду
хай висхне вологе каже
я так стомився чекати
доки себе доростеш
зараз або ніколи
але перепрошую – мотлох
роками нажитий
геть забирай –
шлях неблизький
нащо такий тягар?

(а сорока на димарі регоче
на всі боки –
як чорно-білий флюгер!)

таки пішов
хоч би як не благали не глузували

тепер із себе глузую
живу просто неба
омніа меа мекум порто
кажу мекум порто
як Біант із Прієни
«усе своє ношу із собою»

а часом таке бува –
розіллється небесна повінь
вдивляюсь у височінь
у примарні вулиці-храми
небесного Єрусалиму
чи не пливе поміж ними

дім мій
: із жовтим дахом
що з’їхав
: із димарем зчорнілим
з-за якого нівроку
ледь не підгледів Бога
: із сорокою
що ніби білий флюгер

потім зітхаю
мовчу
промовляю до себе
«мабуть ще не дійшов
мабуть ще
бо старенький
коли іще дійде…»


Андрій Голоско

*

і звірів напередодні
ноги так гарно відбивалися
від землі
дарма

так колиска лімбу
і кілька поспіль можливостей
іншого

що знову зникли
як і всі ці
бочки з водою поряд з обличчям

*

дні продовжують добиватися зустрічі
прописування вірне проте непомітне

злуки льоду за мостом
як розмова багатьох

як знак столу

в намірі приймати

*

нерухомо довкола
наповнення очей
що перебирають вміст
найближчої з водойм

неможливо
все видиме — все

допоки не задимить межа
не застанемо дерево добудованим

*

патетика зникнення приголомшує
колір дерева дужчий
понад зеленими частинами води

пташки що літають стиском кулака

що ж в тебе є щоб любити небо

*

мовчання худоби звідусюди
гора лиш попередник вікна
час тихо дуріє в руках
монаха що намагається пояснити швидкість

*

повалена колода відкочена
дорога може вдихнути наче
виловлена з води

тепер біжиш

з обох сторін
тіло дерев
дивиться крізь тебе
поки однієї миті тобі не
доведеться зупинитися

*

пусте житло
ноги між диваном і стільцем
простягнуті з провисанням
колін
в протилежну сторону

незрозуміле походження
загрози удару

супроводженого
тріском
що прочиняє двері кімнати

*

у видимості сонця і собак
напрямки енергії
збиті цілком
стають
ближчі
і ближчі

як перші перемоги


Аня Хромова

одного разу минуле

Одного разу минуле перетворилось
На дірку у моїх грудях
Я затулила її рукою
Дірка збільшилась
Я заткнула її кухонним рушником
Це не допомогло, дірка росла
Я засунула туди сковорідку
Книжку
Іще одну книжку
Герань у червоних квітах
Кота
Стілець
Вікно і двері
Стіну і стелю
Чоловіка що саме щось говорив мені
А тоді впала у неї сама.
Складно у двох словах пояснити, чим скінчилась ця пригода.
Скажу лише, що усі ми
У тому числі кіт та герань
Жили довго і щасливо і померли в один день.

рішення

Рішення стоїть
Посеред кімнати з очима повними сліз
Ручками зчепленими
Губи трясуться
І ніхто не хоче
Взяти його до себе
Прийняти, приголубити

ніяк

Почистила пошту
Почистила чайник від накипу
Винесла на смітник дві старі футболки
Розуміючи що так не підготуєшся
Не так
Ніяк

він же ніколи не посміхається

він же ніколи не посміхається
– дивно почути про того
з ким так довго живеш.
завтра подзвонить у двері
привезе те, що
тепер завжди про це думатиму
належить лише мені

одинадцята – і досі остання година вечора

Бувають такі дні,
Коли біг крові уповільнюється,
І дихання теж,
А у голові стає тихіше.
В такі дні нестерпно думати,
Що доведеться вийти з дому.
А виходити з дому
Іще нестерпніше.
Сидячи на балконі дивишся на сонце,
Неповільне й нетихе.
У такі дні о дев’ятій вечора здається,
Ніби вже одинадцята.
Так само у дев’ятнадцять здавалось,
Ніби всередині тобі тридцять.
В ті часи старість починалась у тридцять.
А одинадцята – і досі
остання година вечора.
Добраніч,
Тиха моя голово.


Дмитрий Билько

Письмо другу

Д.Л.

Берег собачьей кости окрасился, но не в
корку развода пены у рта и губы залива, как
ты мог бы подумать, нет, он запекся
лимонной мокротой в трещинах афазии:
ко-чет в ле-су сроч-но га-дит. Но речь не об этом.
Просто квашино (а здесь — могло б через с и глаголом)
стало кладбищем на кончиках пальцев. Живот
не болит. Троллейбусы ходят строем теперь,
искривляясь, как рифма, лучше не подберу.
Я думаю, что виной всему уменьшающийся
предельный продукт не-труда, бессилия;
как если б в клину не было места для другого.
Купил яблочно-шиповниковый и не смог
стал делим. Что ж? С покойником. Шаги
раскрываются над землей в лоснящийся
безоаров шар, оправдывают, и не чтоб
окончить слово, а для заполнения
полостей. Никаких полостей. Совсем.

Б.Н.

мой город произносит межусердное прошлое
и скатывающиеся по рту помилки
порог пуст и не окрашен в алую сухость
подворачивается медленно к итогу
близкое изношено бедно
постою покричу
видели

останься он таким же вверенным настоящему
побежал бы ноготь по сере?
отмалчиваю с усилием
аппликации всегда удавались яблочные
зелено как же плотно могло быть
без расчета с испугом
наглядно

но и множество оружейных пересекало двор
этот язык был выведен на мороз не сразу
костерковатый юрка и чуть более сутулый руслан
не могли убивать друг друга целыми неделями
и случилось бы необъятное только сегодня
оглушительное зияние памяти
в такой маленькой голове

эстуарий колется о бедро невыносимо
уже липкий и собранный на могилу
цветок вычитает предметы из обозримого холода
поднесения и дары завершаются дельтой
извлечение движет им до обратного вздоха
до молодости и ухода
домой

полностью разнесенный по площади
ты уже не кирпич даже не глина не оторопь
цегла парящих глаз и мучнистая кровенозность
были попытки скрепить это гарью твоих волос
легкими не покрытыми воронами и воронами
шестнадцатью первыми днями
голосом

Small talk

прибой обсуждает с камнями повышение цен
на электроэнергию вдалеке от бизнес-кругов
кругов вообще за исключением тех
где брошенный камень
воплощает желание стороннего наблюдателя
быть частью отвлеченной беседы
речи вообще испытать соучастие
в некотором как ему кажется опционе
он не может найти себе места
и желание его велико

Бульвар Франко

по левую руку тучные стены немолодого здания
скошены рыхлой необязательностью вишневого тона
некоторая тень поблизости от приличных плит
и несколько птиц на груди у липы
с неприятным бетонным сердечником
девушка оставляет бульвар в чистоте и сытости
когда лучше избавиться от нелегкого наплыва
наскоро посаженных деревьев
бремя игры разрешено к переносу до следующего
один за одним поворота
колкость попросту осовела но стесненно
будет рад узнать человек человека
несухая скамья под прикрытием винограда
ровно приветствует и влажная надобность
сливы и сотен ее дочерей и десятков прочих
как движение должно быть точно передает
шаг от калитки к бордюру но не обратно и вовремя
тоже колени столкнувшись уводит
волна некритического раздражения к месту
во имя печати в подъезде остались комки
негласных почтовых ящиков
но нет среди них молчаливее пятого
катастрофа обдает жаром беотийского песка
загораживает голову проносится и не следит
охрана матери и ребенка завершена к условному
сроку их сочленение разобщено по плану
так говорили проходившие дни и юность
но соблюдение на короткой дистанции вызвано усталостью
после можно сказать о допустимом количестве стадий
не перешедших в рост и уложенных на беговой поквартально
сочувствие не отличает эту улицу от прочих важнее
изъятие и краткая непривязанность
бор отвлеченных рук склоняется над бумагой
невредимый поток тел и шуток срывается навзничь
и все все до первого декабристы под ним

Притяжение гравия

там бойкое поле
но сохнет деркач у воды
валкий труп обзавелся по-прежнему
скоро польет и возможен
апрель

у камня размах в два плеча
и сырость облавы может
быть даже отчаяние
пусть освещается знаком
и семенем суть
переменной

долгие восемь минут
вот окрепли ушли
отдышавшись
вернулись потом
не спеша отвели полость глаз
в удаление

первый дом полон солью
приятель(-ски) дал
горло времени горло покоя
много сна у двери
много тени

пересчет можжевеловых рощ
полдень мира


Дмитрий Драгилёв

ЭТЮДЫ ДЛЯ ЭТЬЕНЕТТ

***

Говорят, что тепло, на которое нет цены (НДС следует вычесть),
загребается чужими руками, скорость движения желвака в Одессе
соревнуется с темпами гвалта, ветром выпрямленного аж до Вологды
пацаны кажутся тебе дураками в нежные десять
в тридцать – лучший вариант – добычей
худший – обычной сволочью

помнишь фильм «Экипаж» – у героя почти отсутствует гордость,
тем паче – ревность
потребляет любое говно из миски, пока колготки сушатся, стираные в машине
утешает одно: дети там еще не стремятся быть первыми деревьями на деревне
т.е. бескомпромиссно важными и большими

не выпяливай на меня шары, если я без зонта по газону выгуливаю в шароварах
очередную халду, пока та не полностью охамела
это наизнанку вывернутая себя демонстрирует линейка товаров
если хочешь, просто шкала и горизонталь примеров

остывают лифчик и лифт, и лафет, как на грех
спит себе безразмерная романтическая кираса
объясняется ленью и коньяком непущенная торпеда
на днях прочитал объявление: имярек продает щенков таинственного окраса
побывавших в лапах дантиста и логопеда

итак, торпеда не пущена, стало быть, не во вред и не создан кратер
прецедент ли это и новость? скорее, нечаянная судьба
с возрастом, как говорил один поэт (считайте – оратор)
взрослее мы не становимся, и этим отличаемся от собак

травля подразделяется на воображаемую и морскую, выпускник вхутемаса
крикнет ахой речному трамваю или адью из скромности
самый преданный пес обычно тоскует по свободному мясу
и готов проглотить попадью, но это его подробности

инертный металл седой, амальгама не вязнет,
кошка, даже самая ласковая, видимо, не так голодна
ластится, руки лижет, но к себе не подпустит близко
всякий стакан с водкой или водой осуши до дна
пока над ней не резвятся сарганы, оляпки и василиски

обойдемся без самокопания
за окном слышно пение контрагента
дармовая овчинка никогда не выделывалась
однако рождает у волка желчь
с кондачка каждый жест чересчур кондовый
(на слух не пойму – сердечный или тяжелый)
шикарно. впрочем, вернемся к теме, я
думаю, что лучше спальный вагон в Испанию
эта страна сумеет тебя разжечь
и Кармен – только песня или легенда
рекомендованная
для внеклассного чтения
хотя вареник до петухов разжеван

брошюра на гребне.
для записей. Почти каталог
срок годности неограничен
(найди шестьдесят отличий,
например, черные бигуди вместо черного пистолета)
стрелочник выпущен под залог,
подстрелен лесничий
того и гляди, в нашей деревне наступит лето

СОСЕДИ

Со временем наловчились
Обжигать глину
Узнавать аркебузу
По скорости выстрела
Выдувать стекла
Надувать все что под
Персты попадется
Недругов паруса
Создавать камни
И вкладывать их в уста
Героев своих и в руки
Своих бузотеров
Одежда стекла со стула
Как клякса стекает с парафинового столба
Вмятину образуя
Под влиянием гравитации
Пластика — лучшее вещество
Массандра лучше мастики
Мастика — лучшее средство массажное
Яблоки фирмы Графштейн наполнены стариной
Сонатным аллегро забавляется крокодил
Голем дующий в щель
Паркета раскрепощенного еще при старухе Пихто
И длительном Птолемее
Эрдельтерьера звали Прищепа
Он был законченный экстремист

***

Досужие времена в гавани Angevrosis.

Цветов в избытке, лишь дочек не позовут к столу.
Калужница желтая, таволга мокрая, что молчите?
Говорят, таволожный раствор помогает лучше,
Чем чья-нибудь прядь волос, похожая на кудель,
Похудеть, но при этом избавиться от глупой тоски любовной,
Опоздавшей на волейбольную площадку сквера,
И на последний киносеанс, и еще на час
В квартиру, неподалеку от скотобойни,
Где все это происходило до вашей встречи.
По зиме на мороз выгоняют за разной выгодой:
Паренька – за медведем, девушку – за подснежниками.
Была девка-зараза долгая, как орясина, стала вязкою, как трясина.
Станут ли створные огоньки впредь гореть для судов проходящих
Или вровень встанут бычьи глаза и пузыри рыбьи,
Слепые окна вместо окутных? Твое косащятое ластится, но к кому
Обращен белый сектор в соседнем бифориуме?
Цикада в траве притворяется счетчиком гейгера. Фору даст
По скорости щелканья. Домик здесь. Биотоп. Животворящий.
Запеленгован, найден и каждой сваей связан с тобой. Как же мне
Косые углы его осваивать без тебя? Как бороться
С твоей приманкой – земной, зеленой, имманентной и абсолютной.
Нерукотворной, везде рассыпанной, тем не менее,
На волю рвущейся чижиком бельевых отверстий
Манной небесной. Пуддингом. Или рыжей вечерницей, поселившейся
В заброшенной РЛС…
Город будто подготовили к съемкам,
Но съемочная группа
Отказалась приехать.

***

не пытайся считывать знаки

это даже не гитика
не считалочка
помогающая распределять
делать жребий
произносить магические слова
но заброшенный блог
как привет от певца
лукаса лемюэля
его звали — Джин Остин
Шилькрета-музыканта
дирижировавшего
Марком Барро
когда тот говорил
со своим фокстерьером
по прозвищу Ниппер
(почти Хатико)
голосом американца
дежурного
по Парижу

SUMMERWIND IN WINDAU

Кто кого быстрее разлюбит – отложим спор.
Я тебя непочтительно зацепил.
Как чулки из-под юбок (расхожий спорт),
Крыша пробует съехать из-под стропил.

Ветер сглажен как гати: больших надежд
На разлучников нет, этих троллей зла.
Что за странная блажь – возводить рубеж?
Мы получим лишь тройку за наш разлад.

Заводские настройки pro forma верни назад.
Золотой интернет – поле брани и лажи, полно всего.
Этьенетта, а все-таки ты — zum Ko…, коза,
Интерьером вскормленная, танцующая танго.

Виноват ли резкий Узедом, или быт,
Или шум троцкистов из Фридрихсхайна,
Ты шипишь (не трогай!), так в детстве шипел карбид.

Поменять бы пыль от потрескавшихся корыт
На подвид второго – тропического – дыханья.

Подскажи, мы палатку красную разделить хотим,
Или кемерские елани, или Сиваш?
В забубенной рекламе (где жизнь – это баш на баш)
И в герани-керамике я — кретин.

Посещая тебя, я не шарил, что лишь в гостях,
А теперь мешают мне запертые калитки.
В городке, где машины несутся на бешеных скоростях
По красной плитке.

***

Ты заговариваешь свой фаянс

Получается известь
Гашеная или нет
Подсовываешь ее как добрые вести
И марки первого дня, вместо муки
Миндального молока или кокса
Предлагая другие формы альянса
Но больше не производишь гайки
Пытаешься сделать ноги
Заварить кашу
Аварии избежать
Обезвредить сточные воды
Корни зубов
Зная меня тысячу лет…
Однако именно это тебя пугает

***

Эти звуки лукавы и грациозны,

Они улыбаются, смуглеют и золотятся
Ведь так и положено в джазе
Как краски на картинах Брюллова
Превращаются в свет
Затвердевший, затверженный
Зиме не хозяин
По теории Константина Сергеича
Как об этом писал Константин Георгиевич
Доктор Пауст
Все отлично
Ощущение закатилось
Работайте над ошибками
Верьте исправленному

***

И кто здесь?
Кукушкин лен
Не кличь не ломайся
Ушлый но очень ленивый
Уникум
И не надо мне пудрить
Яснотка
Держу пари
А дальше
Кальцеолярия о двух бутонах
На выходе фразы
По потребностям
Скромного эстуария
Весьма извилисты
Мнимые пастбища
А дальше сфагнум
Пращур
Опять же скромное
Сокровенное
Счастье
Слякотное
Или праща
Шпага и плащ
И общий уровень
Намного круче
Русского бального
Банального
Ботанического
Основного
Таня одела боты
Это вам не халло
(И не бабло)
Как поживаете?
Не халва
Да разве день это?
Ночь пристальная
Ничего не значащие
Хлопки, ответы,
Слова нащупанные
Новым канцлером
С прищуром глаз
Цвета разведенной
Черники

***

Неужели не знаешь

Всю эту кухню
А также хукню?
Которая потихонечку избавляется
От долгой эпохи
Эмалированных месседжей
Перед лицом
Невечерних сучков
Сусликов и сверчков
Суровых ниток
Нервного повышения
Принципов
Сахара, добываемого в горах
Триумфаторов невероятных
Сахары, на полном ходу
Влетающей в море
Возле Алжира
Дурак, тебя не кумарит тот факт
Что снижаются котировки
И ню, и хука, политик Хуа Гофэн
Уже никому ни о чем
Вообще ни о чем никому?
Короче, не о чем говорить
Впору посетить Принцевы острова
Сальские степи, солончаки
Пролить приворотное молоко
Притвориться
Прикинуться ветошью
Провалить
Стратегически важную операцию
Государственного масштаба
Мы не знали, кто нас пригласил
Как мы попали сюда
Ресторан был роскошен
Раскушен разделанный под орех
Рояль, после забытых на нем
Женщин, бархатного мотылька
Занималась прореха
В воздухе, спеша в угловую
Скобку, крещендо или акцент
Это добро осталось
От липких границ
От ресниц
Неутомимых как время:
Сколько раз
Они трамбовали пространство
Наскакивая друг на друга

НА ИРБЕНСКОМ МАЯКЕ

Рваное лето все еще предлагает полость от звука
Одноколейки: в травах теперь что-то гудит другое
Подражая рельсу, вздрагивает и стрекочет, словно поезд на стрелках
И среди листьев, слегка желтеющих, пятнышко припасено
Как тень для флажка путевой обходчицы.


Екатерина Захаркив

***

это как бы срез хаоса растворенного в мягких волосах шивы
переменные контуры ординат плавных движений неверная почва
уходящая из-под колес фуры эти невидимые дальнобойщики
всегда хотят говорить о времени и стирании присутствия эти невидимые
автозаправочные станции непрерывность развертывания ветра ускоренного дыханием на
автозаправочной станции ряды стекол когда движение обладает числом
но не пределом невидимые автотрассы солнечные обсерватории незакрытая скобка
моста как вороны опускаются немедленные ресницы безбрежные руки обочин
чтобы действительно отметить изменение регистра потока этой влюбленной речи
ныне разбросанной будто звезды над изображенной скорбью не широкой в охвате
но безразличной к перестановкам эти невидимые аварии гонят невидимые ночи
по лицу из глаз механика меланхолия митохондрии умирания все-таки прокручивают
моторы истекая в топливо невидимые мотели выломанных дверей локальные фигуры власти
за небольшую плату оброненное у кровати вместе с записями опубликуй фотографию моей семьи
невидимые невидимые в общем узоре далеко от дома мне интересно она спрашивает
как далеко от дома одиннадцатилетний слепой поющий о закате в 62-м году
в распахнутой неистощимости цвета?

***

ты заходишь в парад по принципу замедления
ты — часы, ты держишь курс на крайние сумерки
схваченный ритмом колонны

время, поворотившее не туда, мало-помалу создает кинематические сгустки сегмента
пространства
я следую, позади — не дыхание, но невозможное

неотсылающие «дома» заполняют пустоты рельефом
между именем и каскадом фильтрованных вод
все еще стоит этот вопрос о животных и этике отрицания

ты пытаешь не нас в раскатах
голоса, раскрывающего реальность
но тех, кто в туннелях смертельной метели
в заснеженной бездне ближних в туннелях смертельной метели
в обледенелом проекте их автономии
закованные поцелуем холодных лозунгов
в безмирных вспышках посланий

нет никакого места, кроме того
что вокруг

сердце и пейзаж монотонных нимф
вдоль обочин

***

[ты простишь меня, тем более если узнаешь]
как поднимаются и опадают кривые огни из черного неба в скошенный ковролин конференц-зала
безграничную тягость, которая разбинтовывает пустоты кресел, листов а4 и выходов
если узнаешь страх, в котором стоят дома, погруженные в гипноз контекста и
высокое здание аквариума в расходящихся трещинах, искусственные ландшафты
сквозь раздвинутые потолки мьюзик-холла, размытые лучами холодного света
тем более если узнаешь, как архитектура постоянно меняющихся гибридных групп
молчаливо пронизана катастрофическими панорамами

колоннады, туннели метро, актовые залы, дома культуры,
агальма из металлопластика

забитая дверь на выселках языка, выломанная бригадой строителей
они видят пороги, чувствуют вкус пыли
фиксируют льющуюся воду дня, бетонный массив, объект номер 446
все словно откатывается куда-то, они слышат только глухое дыхание смога над строительством, прислонившись к стальным перилам
только долгий звон этого плавания, ветер мусора, вывернутый наизнанку
ты простишь меня за ускользающее наречие в мелькании униформы, тем более
если увидишь аэроснимки предательства истории, если сможешь остановить
проволоку и розы, разрывающие покровы

***

прощаться над тлеющим переулком/ белый утес/чёрный залив/ бездомны огни
маркировать пункты немедленно как тело живое тело
/но мост языка под темпы могил /
ты задёрнул шторы и повернулся

/мальчик под деревом параисо/колокольчики по краю тени /ранняя ночь/ близкий конец/ в 10 лет он пишет мгновение и конец всему навсегда/ родного края, братец, в тебе
не больше чем в конусе мрака
/зато/ колокольчики


Иван Бекетов

где очаг

n.k.

*

плотный грохот на задворках где ждет очаг
двоякая коронация надежды где очаг около себя
взрез в себе около него

*

сотворил и он мой
этот очаг \ возможен \

*

в нем слитно время и следить хочется постоянно
за ним скрывается в очаге он сам
\ в словах \

*

я в нем поглощен в очаге в себе
глаза полные его кружений

*

преобразование и вращение вот он каков очаг
в нем тепло изнутри и снаружи и на расстоянии
притягивает этим порывом вечных сил
истинный поглотитель стремлений в очаге

*

(в себе приношу к нему и он мне дает обратно
в дорогу к нему чтобы от него спокойнее идти
знаю очаг он там где есть все чтобы верно идти)

*

декларативный и полный вспомогательных видов
близкий очаг в себе

*

способ показать что очаг не только там где он
и где красочная его изнанка
как всегда случается возле воды

*

столбы на земле и камни на которых ровные кирпичи
со всех сторон окруженный воротами и открыт очаг
в стенах но и без них так же

*

неуловимые проекции захватываю и к нему иду
ровным шагом не боясь опоздать
он очаг ждет все время в предпоследний раз

*

благородные орудия труда бери и пользуйся
возле него и вокруг него полно их было всегда
и сейчас можно предпочесть то что по душе

легковесные конструкции пододвигаемые к нему ветром
очень легко возле него

*

словно смерть радует в себе его начинания
это так и есть очаг
всех захватывает убийственный его захват

*

в теплых тонах как обычно вокруг кружат
с чистыми круглыми руками на белых постелях
перманентное событие родов как жатва без которой как ни крути
родовое пополнение как принято возле него сбывается

*

облагороженные им трупы всегда в моде
и когда одеты по последней моде все равно
пора возвращаться сквозь пыль реки возле него
сквозь стихийный позыв сбережений

*

сквозь очаг бесстыдно стремящееся осязание
первая ступень вступивший в нее не обращайся вспять

*

где полно своей земли и воздуха вокруг него
с завязанными глазами можно бродить
как вокруг чего-то большего чем своя земля
и воздух вокруг очага об этом пронизан

*

по над поверхностью его влияний уже в себе
где невозможно остановится или примкнуть \ к \
память обо всем и о нем как бы отдельно

*

призывает неслышными голосами жестами стечений
хранитель традиционной теплоты вокруг обстоятельств
и удерживает над чем-то крайне редким в себе
где узнаваемый по причине для каждого очаг

*

всякое покорение для него и усталость
после того как для него все сбылось
\ и дети понимают что все сбылось
и ложатся спать около него \

*

ткань поражения в нем сгорает \ и тогда ее нет в себе
и даже успокоенный \ в себе когда он залит
на время обступают его со всех сторон
чтобы быть с ним

*

он напомнит если забуду очаг
пустынное место как терапия восприятия
\ счет от одного до одного \ и кружение
об одном \ и том же о нем и \ повторение
один и еще один и \ закрепление за ним \ быть

*

если меня разделят он объединит в слове
когда мысленно подхожу к нему он называет
так как если бы он следил за мной но все наоборот
слежу за ним как бы далеко не заходил
от него к себе и снова от себя к нему
\ все что возможно разъединить не связанно с ним
следуемый он объединитель \ мыслимо во вне

*

и когда пора его назвать молчаливым
очаг сообщает пора его назвать проговорителем
в трепете в боли в шлепке и в раскрытии воздух
которым он говорит где очаг

*

проще он есть и был так глубоко как возможно многим откопать
звучность закрепленная угольным цветом в запахе земли и воды
в до истории где-то ощутимой или около ее бархатногомежножья

*

глубже космос и круг и квадрат и крест
все в нем задерживает \ птичий толчок \ чтобы избавить
и сойдет к нему \ и поднять возможно
около него

*

в позыве архитектурен как окно
\ собранный в каждой отдельной стороне
множественен \ в одиночестве не кончается \
и всегда ждет с любых сторон
со одной из них не спеша иду

*

\ если в поэзии все явления вероятностны \
вероятнее всего он в повторении
в проговоренной дрожи слов несхожей
с глухой простотой на краю
гулким нечто шипением что зовет в пещеру

(кстати и тени без него не пляшут)

*

тройная глосса после восстановления все что осталось
поприветствовать его начало нового себя он такой же
на полях все тот же описательный крендель вокруг жала \ детей учат не прикасаться \ стоило бы поучить возвращаться к нему \ в обход через пустыню \ в желанное начало \ но опасность языка \ около него зарождение \ чего ждать \ идти к нему \ за реставрацией

*

воссоздание и все остальное
к очагу \ с языком на плече \ пламенным
взвитый от корней \ к орлу уставший \ с другой стороны к ворону \
кормится сладостью в печени Прометея

*

в каждом его бликовое притязание
запечатленный отсвет перед уходом
остановка диалога и вечный блеск очага

*

в проективной дали несуществующий чужим
овладевает вдруг и возвращает к себе
думаемый \ или полагаемый \ очаг

*

(в полночном лае и запахе канифоли \ его избыток \ опрокидывает
в прошлое где все вертится по спиралям его \ дэжавю \
хранитель генетической информации)

*

случается что он не происходит
в некой подмене качеств он заслоняется миражами
тогда шаг сбивается и нужно идти быстрей вглядываясь
в пространство вокруг него схоже со строением
\ ближе структурно \ но пока открытие не состоится
он тлеет в себе и выражает тление
никогда очаг не проваливается насовсем

*

чтобы вникнуть в его суть до приближения
стоит отпустить все на свободу и все соберется
около него

*

и очаг как часть видимого и целое проступающее для частей
столько простых чтобы сделать сложное
но пока вокруг ни одной комбинации ни одной лесенки
положенной на бок \ тянущаяся чтобы к нему
в открытости и безмерии \ он мерзнет как
линейная гауптвахта и вечный сторож предвкушающий поползновения


Ия Кива

***

как убили отца

снилось я в окружении
вывороченных деревьев
мутной воды

подступающей к самой пятке балкона
второго этажа
шаг и обнимет сепия

и ведь красиво
как у Тарковского

а по правую руку
земля стала горы
из дому и не думай

то ли ты плот
то ли плотник
обратная перспектива

отче отче для чего ты меня оставил

***

есть ли у нас в кране горячая война

есть ли у нас в кране холодная война
как неужели совсем нет войны
обещали же что будет после обеда
собственными глазами видели объявление
«война появится после четырнадцати ноль ноль»

и вот уже три часа без войны
шесть часов без войны
что если войны не будет до самого вечера
ни постирать без войны
ни приготовить
чаю пустого без войны не испить

и вот уже восемь дней без войны
от нас нехорошо пахнет
жены не желают ложиться с нами в постель
дети позабыли улыбаться и ропщут
почему мы всегда думали что война никогда не кончится

станем же станем ходить за войной по соседям
по ту сторону нашего зеленого парка
бояться расплескать войну по дороге
считать жизнь без войны временными трудностями

в здешних краях считается противоестественным
если война не течет по трубам
в каждый дом
в каждую глотку

***

Я.М.

а когда пришел черед быть убиенным
стали все вокруг говорить по-литовски
стали обращаться ко мне Янукас
стали призывать мя в родную землю

я им боже мой говорил я не литовец
я им боже мой говорил это на идиш
я им боже мой говорил это на русском
я им боже мой говорил на украинском

там где Кальмиус впадает в Неман
плачет дитятко во костеле

let’s go

городское пространство противоположно дому
враждебно идее оседлости
меж тем очерчено замкнуто
и что особенно утомительно
cовершенно внезапно

вот скажем
обнаруживаешь себя на перекрестке
улицы Довженко и проспекта Победы
или стоящим на платформе метро Крещатик
или идущим от Подола к Европейской площади
что ты здесь делаешь

или скажем
слушаешь музыку в местной филармонии
смотришь фильм в местном кинотеатре
пьешь кофе с корицей в местной кавьярне
разговариваешь с местным интеллигентом
воображаешь что ориентируешься на местности

в сумке не меньше четырех карт Киева
в том числе одна довоенная

Belgium

1
старушка Европа встречает не очень приветливо
непонятные расписания слишком громкие люди
к тому же каждый час по тебе бьют часы
пора-пора говорят возвращаться на родину
города переполнены разноцветными беженцами
маленький украинец здесь неуместен

2
вокзал превращается в уравнение
с множеством неизвестных
— Это Брюссель?
— Это Гент.
— Как мне доехать до Льежа?
— Сами-то вы откуда?
— Из Украины.
— Это не может быть правдой.
что есть истина
если не сумма неверных решений
что есть дом
если не сумма потерянных родин

3
энтомологические булавки готики
утверждают что ты бабочка
вафельные домики
утверждают что ты сластена
Брейгель, Босх и Магритт
утверждают что ты любишь искусство
призрак бродит по Европе
призрак Донбасса

4
в аэропорту говорят
вас нет в списках живых
вас нет в списках мертвых
Воскресение Христово видевши
возносишься как умеешь

***

я живу между Бабьим Яром и Сырецким концлагерем
каждый день, возвращаясь домой дорогою смерти
я оказываюсь в довоенном Бердичеве

там прадедушка Янкель и прабабушка Блюма
говорят, работают и живут на идиш
растят Хаю-Суру, Мишу и Лейбе
впрочем, а был ли Лейбе, я точно не знаю
на идиш покойники со мной не разговаривают

Мишу родители очень любили,
боялись на фронт отпускать, боялись, чтоб не убили
сказать, что было дальше? сразу убили
просто убили, не потому что еврей

Хая в Москву подалась, стала Софией
знала пять языков, в Бердичев писала на идиш
изучала в МГУ философию, защищала город от немцев
метр сорок пять, хорошая еврейская девочка

говорят, в нашем роду была ясновидящая
поэтому Янкель и Блюма оказались в Донбассе
подвода, самое необходимое, ценные вещи
если б остались в Бердичеве — со всеми, на аэродроме

я их могил никогда не видела,
не знаю, где похоронены Миша и Лейбе
впрочем, а был ли Лейбе, а был ли Лейбе
где лежат Блюма и Янкель, я тоже не знаю

может быть, буду идти однажды в июле
по Бердичеву, рассматривать архитектуру
не узнаю улицы, на которой все они жили
пройду мимо дома, в котором все они жили
спасибо товарищу Сталину за историческую память

***

человек с бедным лицом

выходит курить на площадку
привычного пятиэтажного дома

жена его ежевечерне
переливается и искрится
накаливается и лопается
выбивает пробки

да будет свет думает он мигая
да пребудет свет хоть откуда-нибудь

***

ти стоїш посеред геть чужого тобі міста

посеред найвідомішого його цвинтарю
читаєш написи польською
чуєш гомін польських туристів
гробовець гробовець гробовець
що шукають чиюсь смерть польською
ти шукаєш чиюсь смерть українською
тут би могло буть поховано твоїх родичів
як би їх не примусили стати луною
блукати Донбасом у пошуках смерті російською
щоби саме в цей час по той бік України
дівчинка з довгим чорним волоссям
ворушила губами перекладаючи мову смерті
шукала на цвинтарі написи про твою родину

memory

когда на землю первый бледный снег
опустится снежинки затолпятся
у входа в вечность
дом услышит эхо
звучания далеких голосов

и он ей скажет
был ли бог и был ли бег
я наг и пег
я пепел от коробки
с изображением недетского лица

а ты была ребенком ты была
ребенком ты была с ребенком
не от меня рожденным от меня
зачатым неумело и неловко

и вот его я встретил и она
живет во мне и смотрит как живая
я говорю ей не люби меня
и кровь из носа падает на скатерть

течет по скатерти и ухает в паркет
как я в тебя тогда потом когда-то
а ты мне отвечаешь тихо нет
здесь все не от тебя
ступай отсюда

и он уйдет хватая воздух ртом
катая звук под липким языком
что здесь еще они сказать могли бы
что жизнь прошла
а все-таки звучит


Ксения Агалли

*

Внутри сидит безумный кочет и сильно скочет как он хочет,
в душе живет веселый дервиш в середке каждого из нас.
Его не очень видно сверху, не слышно, что он там лопочет,
а если он выходит в люди, то сразу получает в глаз.

И вот я слышу эти речи, он руки мне кладет на плечи,
а я сую беруши в уши, я не хочу быть мудаком,
бегом сажусь в трамвай автобус и еду далеко далече,
я еду нá море на мóре туда где я с тобой знаком.

И вот я съехал с этой горки и вот я еду на моторке,
и ты глядишь и в общем видишь, и что ж ты видишь, в корень зря?
…Но свет уходит из подкорки, пора додому на задворки,
и ты меня не ненавидишь, и этот день прошел не зря.

Встань and go

я протягиваю руку и вижу лань
я глаза продираю и чувствую мышь
а ты произносишь неожиданно: встань
а потом добавляешь: стой где стоишь

и все эти распоряжения – не поднимая век,
что впрочем неудивительно в такую рань
и я чувствую себя персонажем ханной члек,
сухой и тертой рыбой по прозвищу тарань

сойди штиблетами сойди с моих рук
сделай одолжение сделай шаг вбок
я хочу прожить дольше чем мой испуг
я хочу успеть еще хоть пару строк

из всех пяти чувств нам дороже глаз
и еще шестое – понять, где и как и кто
а я хочу почувствовать ладонью еще раз
шершавое пальто надетое на кокто

Щаз вылетит тучка

Это же просто вспышка, державной руки отмашка,
где-то там наверху лихо хлопнутая рюмашка.
Боги снимают картинку, давя на круглый курок.
Мы вжимаем голову в плечи.
Подмигивает богу бог.

Громкого мокрого грома техно гремит неритмичное,
а перед тем глаза заливает белизна почти что больничная.
Человеческие мамы, лишенные перьев, враз отращивают крыла,
чтобы не дотянулась до чада зевесова злая стрела.

А мне неожиданно нравится, хотя буревестник из меня херовый.
И я, чем быть этой скомпрометированной птицей, согласна стать уж лучше коровой.
А все же весело, согласитесь, отмахиваться от ветра влажных оплеух
и в особенно удачных случаях отпрыгивать в сторону с криком «Ух!»

В буре, как в хоровом пенье, хорошо уже то, что она кончается.
Это кто-то там наверху подвыпил и теперь стоит-качается,
забыл, для чего все затеял, нет уже сил жать на гашетку.
И взор божественный уже ищет в окрестностях себе по размеру кушетку.

Хочет забыться сном, и не надо ему ни объятий, ни морфея.
И мы тут внизу можем заново жить, постепенно опять хорошея.

С. Дмитровскому

А помнишь когда-то давно мы ходили чудить в зоопарке,
любили жирафа за длинную шею, за нее же его обнимали,
за нее и дразнили его?
Но не сильно не злобно а так, по чуть-чуть понарошку,
понемножку.
Мы дивились на бегемотовый чемодан,
на чудовищный саквояж его пасти —
натуральная кожа, два ряда костяных защелок,
немного тяжеловат в дороге.
Мы давились сдержанным неодобрением
при виде птицы Генеральный Секретарь –
а чего это в ней столько спеси в самделе?
Чего она сильно много о себе понимает?
Головка малюсенькая птичья, там и понимать-то нечем, а она.
В общем, любовь не сложилась.
Я хотела залезть на деревья
и снимать это все сверху вниз,
делать вертикальный план, проекцию местности
со всеми теми, что по ней елозят и топчутся.
Но служитель окоротил,
не позволил, короче:
«Наши деревья – для наших обезьян, а у тебя –
посмотри – у тебя даже нету хвоста.
На чем ты зависнешь, чем зафиксируешь камеру?»
Ну, я согласилась, что нечем.
Четам, и правда.
И вот теперь всё, всё вот это
вроде на месте, и звери и птицы,
и верные их прислужники,
и даже мы есть еще в некотором количестве —
пусть не первоначальном, пусть нас несколько уже проредило,
но все ж и осталось еще кое-что
от нас,
а вот поди ж ты – в зоопарк не стремимся
и жирафа дразнить и любить не хотим,
не идем обнимать.
И генсек его знает – отчего это так,
отчего это так неестественно
и столь неизбежно.
Ну, и спасительно тоже.

На смерть Александра Альтшуллера

Горизонт загибается внутрь,
как голодные пальцы в кулак,
сейчас он разрежет тебя своей небесною кромкой,
божьим ребром —
напополам, навеки, назло.
Напрасно разрежет.
Ничего уже не исправить. Тебя ведь не станет от этого двое,
а станет тебя — половина,
станет тебя исчезающе мало,
но недостаточно мало, чтобы совсем перестать и больше не быть.
Теперь только голову вверх,
вертикально и перпендикулярно —
в сужающийся колодец света,
в игольное ушко твердой небесной воды.
Чтобы прощаться все время, всегда,
не перестать, не забыть.
Никогда не устать.

*

Подателю сего
Тесно мне, душно мне; сделай же со мной что-нибудь, придай мне какое-
нибудь дополнительное измерение.

Попугаем ара, что ли, дай мне побыть или детенышем каймана, а лучше —
его яйцом, и я стану бояться только разящего и перестану – выморочного.

Мышью-полевкой сделай меня, и я научусь, чтобы все происходило быстро
и понятно.

Мышкующей лиской перекинь меня на ночь, и я отсеку ненужное и
мучительное.

Выпью болотной, запрокинувшей горло, позволь ощутить себя — и я, по
горло стоя в иле и тине, выпью, вылакаю этот твой болотный, этот
пересахаренный и ядовитый, которого так много, что постоянно его не
хватает.

Не только боги жаждут, пойми же.

*

кистеперые ночью выходят тихонько шипят
перья держат кистями
кисти держат горстями
локти кисти колени печально хрустят
вот расселись
вот притворились гостями

кистеперые эти деликатно кряхтят
дышат двояко и трояко даже:
через рот через нос через кожу
трилобитов давно устаревший отряд

перья чернильно скрипят
перья дыбом встают на холке
перья ржавые неточеные
а когда-то двоякоострые

кисти свисают с халатов портьер
(ладони полные шелка)
засыхают измазавшись в краске
двоякобыстрые

кистерукие ночью болят
это железо в составе их плазмы их пневмы
кровяное железо родом со звезд
хочет и рвется обратно

с хрустом
с треском
с посвистом воровским

25.02.2017

*

соколиный староста кашевар золотарь
рулевой пищевого варения
янус двусторонний последних времен
ганимед ворошащий сущее

отодвинь черпак в эдакую-то рань
наружу-то глянь
вот бегут леса вот медленная полоса

прикинь чувак каково тому
кто тянет потянет эту лохань
расписную разрезную узорчатую

кто бровью движет небеса

2015


Ольга Баженова

*

De werkelijkheid is niet vanzelfsprekend.

…вид, близкий к выдрам.

…на дому проживаем
м. Черемушки, университет,
10 класс за разумную цену,
девочка способная
но в силу злобы дня не умеет рассуждать,
мыслит логикой,
Светлана;

а «Но надо же что-то делать! Они же абсолютно беззажитые!» –
и собаке Тиме;

день на полном цвету,
день стоит на светáх,
на цветах

(на шипах? –
и шагает),

локальное время и реальная погода
как нарисованные Блейком
у входа,
ну и конечно же, бесподобное по красоте, трехмерное изображение земного шара с реалистичной атмосферой, солнцем и звездами
(3D Земля – виджет погоды часы прогноз карта России);

подошел,
под(о)жег,
батожок, –
день подошел,
ночь поджег;

добрый вечер! Друзья, хочу порекомендовать великолепного трехмерщика.
Недавно заказывала у него визуализацию архпроекта с анимацией
…реанимацией…
…отнимацией…
(пролeт по объекту).
Все устроило.
Огромный опыт, хорошие сроки, ответственность, а самое главное – низкие цены.
А еще знаю, что в свободное время он точит ножи до зеркального блеска. его тел …его
канал… его калан;

или камчатский бобр, или морская выдра,
или прозрачный ор, или сухая видимость:
пустые городские поля,
зелье их,
зольная сладостная земля,
кое-как громоздящиеся моря
и цветочков прах,
с землей смеющихся,
еще один цветочков прах,
плюс еще.

*

если тот ветер подточен,
ворохом падет;
как
применить?
надо ли отстранить
с крошечным – с толикой грохота –
скорость печати
и скорость печали
сверх легчайших
страниц?
и те устранить

*

капли пáли
со встроенным шорохом,
темна, неясна раскладка,
только время палит
зренье
время от времени
(темное бремя кáпель пролетает,
пока
не опалит),
только небо идет
в скором времени,
и воск, и скорá, и мед
возгораются,
когда нéчет.

*

у кого горит на языке след сиренный,
от кого отошли и червец, и чернец садовый,
тот, наверное, еще м. черемушки не проживал,
все сто лет не платил никакие пени,
не тратил,
не жил на даче,
даже не начинал:
льгота и свобода
(одна-две) –
крайне трудно судить о них,
с кем провел всю жизнь, –
прожил так долго, что хватило бы
на будущее
легко? –
на языке крест сирени;
с чайной обожженной глины
пустоту читая,
оглядывается на легкий клен –
глиф на улице;
о нем печется свет древесный кленовый.

*

За больницей скорой помощи,
в головах ее,
за трубой котельной,
за небом позади неба
зимний запад вышел на летний,
поспело пламя,
колосья колышутся.

Жнеи молодые, серпы золотые,
за два года вы стали старше,
огонь бежит по вашим морщинам,

революционное, прототипическое, архаическое,
мусорное пламя.

Аржаное жито.

Где зимы нет –
стала стаяла.

Кусок льда тяжелый, как рабочий стол, как престол,
льда страсти в смысле.

*

Высокая ель волнуется
об этом пустом прекрасном дне.
Зимой иногда на плече сидит клест,
суровый – цвета терракоты? –
морозного кирпича.

Нет клеста. Сухая весна
со снегом, с градом,
со своими пустыми
дворцами – возникшими в пустыне? –
алыми залами –
нет, прямо здесь,
где ель не в лесу.
Весна – с этим городом.

И красные кресла,
их ряды, и легкие стены,
проходящие сквозь все:
что будет,
что может дрожать и волноваться
не хуже, чем высокая и тонкая спина
такого дерева?


Таня Мангейм

***

Каждый раз
Мне это открыть
Открыть самому ступая
С боязнью (отбеленные молнии
Лунки прибрежная бязь)
Трепетом прикасаясь
Неизведанно

С течением
Времени постижение
Смыслов приливов
На вид стёрты (как в том холодном:
Один закатился
Другой поломан)
Воспев

Благодарю
Открываются двери
Утрат (кормил не с руки опоЗданий
Выгуливал поливал края)
Завтра сквозное забыто опять
Вчеранение просится
(в бинт)

Быть

***

Без цветного песка
Тропинки внутри тебя
Нераспакованные небеса
Чёток стоянок мешки пустые
У рта скирды песен
На пенсии
Звери одноклассники
Приоткрыты посреди книги
Учёта хвостов
Комет в рукаве
Подножные храмы
Сами выстраиваются в мандалы
Круги под глазами
Ветра ленты
Вертят головой по-птичьи вершины
Летят одновременно
Следом за пульсом
На юг и на север

Когда ты
зачем ты к чему ты если
Возможность черпать
Трюм корабля орошений
Обмотан самой лучшей проволокой
Колючим светом
Кардиограмма вместо паспортной
Фотографии – порт
Электричества и их дети
Выпущены на волю просто
Не любишь любить дальше
Водяной мельницы
Нет любви ?! Бегущим огням
Через эту прорву значений идей
Не пройти не проехать ползком
Рухнули

Между тем
Быть тем что есть
Не знать не называть
Что ты можешь знать о слове
Как оно включает
Качества
Печать лежит мертвым грузом
Говорит по слогам зёрен
Любви никогда не было
Просто серебро тканое
Точными ударами
Сердца у всех
На виду
Очертания и намеченность
Незнание вечера в одном дереве
Дерева в одном доме
Дома в одном целом
Встреча с трепетом

Циркуляции

***

Внимание не скользко

Здесь
Отчётливо падение
С кроны листья в клюве
Птица в дрёме

Вернуться к жизни
Никуда не уходил
Никогда не уйдёшь
Всегда ЗДЕШНИЙ
Всегда одна нить

Всегда держать в руках
Не обрывается
Просто мы разбросаны
По земле по земле
Разбросаны

По разным берегам рек
Держим одну нить в руках
Если оборвётся
Если отпущу шаг
Останется у кого-то

В руках
Эта нить без орудий
Отвыкнуть от ненужностей
От скученного уныния
Привнесённых трудностей
Отдаться кружению
Пробовать звук на вкус
Океан безоружен

Тишина
Коснется неслышным ветром
Шелестом листвы
Тронет меня
Молчаливым танцем

***

Листом на ветру
Кружит и переворачивает
День

Бывают встречи не тонут
В словах
Случаются
Многие не услышат медленно
Стекло
Солнце лучами согреет время
Взятое напрокат
Против песенной лесенки
Не устоять
На подножке проходящих
Скорых условностей
Его водители разжигают сложность
Перевода с простого
На всходы выходов
Учитывая глаза вдохновения
На зиждителя уповая

***

Открываю заново-первый шаг
Открываю заново
Радость от прикосновений

Открываю заново
Радость остаться с собою наедине
С корой токами хлорофиллом
С жуками и дятлами
С корнями (пускаю повсюду их)
С каждой волной
С улыбкой
Такой первый шаг сладостный
Сам шаг не больше
И так много в этом
Просто ходить долго долго
Так идти прикасаясь землёй
К стопе
Вывести из выключенных лабиринтов
Потёмок
Спящего взять за руку и вести себя
Вести нежно и бережно
Ступая безбрежно
Не спеши

Услышишь
Музыку смежную иди не останавливай
Твой танец

***

сам в себе река море падающий лист

и церемония и ритуал
музыка вся музыка
записанная та что пришла и осталась
на ночь на год когда-то
нет просто шквал бежать куда
просто смотреть

разве от этого меняется где-то там
если можешь просто
смотри
все инструменты мира — ты
все аккорды созвучия
краски полутона
и ткани грубые и шелковистые

сколько же еще столетий
тебя не оставит в покое
трепет листочка блики поверхностей
и глубин
танцующая травинка
доминанта субдоминанта септаккорд
никто не знает твоих имен

***

Чтоб делиться — не обязательно

Быть деревом или рекой
Или морем
Искать специальный костюм
Работу временем года
Волнонаёмных

Достаточно быть человеком
Просто
Встать перед жизнью открытым
Легко

Подальше
Выйти на воздух открытый
Заново
Без билета
Заглянув в тишину найти «всегда»
Встать перед жизнью
Обнаженным в невинности

Легко
Обнаружить песнь единую
Встать
Утром разутым
Радость вот она
Теперь ты знаешь певец кто ты таков

Взять в сердце в бесконечные долгие руки
И нести это разное
В разное

***

Пришёл чтобы встретиться
Встретиться с самим собой
Чтобы увидеть небо
Потрогать
Как может быть физическое дело
Без человека
Человек без дела (астрального
Ментального
И так далее круги концентрические
Концертной луковицы)
Вероятнее всего всё это записано
Открыто кем-то
Для меня впервые
Ночь долгий берег ручные глубины
Не могут служить делу
Вовсе минуя человека
Вот он
Сидит рядом стоит смотрит светится
Такой теплый
И кровь по венам по солнечной стороне
Бежит на ходу говорит смеётся
Ребёнком

***

Можешь даже не заметить
Какой ты делаешь шаг

Сейчас
Куда ведёт эта дорога на которой стоишь
Можешь вовсе не заметить
Как подул ветер
Ведь он что-то шепчет
Прислушайся
Песня
Она как вкус на твоих губах
На кончиках пальцев
Она как танец кружит и ты
Внутри
Прислушайся
Это здесь
Где То рядом
Так близко…
Можешь просто не заметить
Внимая слушая

Остановка
это следующий шаг

***

Люди океаны поля
Неизведанные планеты
Буреломы острова танцевальные жерла
Следы пускают побеги
Вхожу вплываю врываюсь
Жду

Космонавт в больших белых бутсах
Прикосновения рвутся
Обшивки корабля
Если вхожу в поля реальностей
Их безмерное множество
А моей нет сразу

Пустота играет роль
Души артиста
Связь реальностей второго плана
Нити образуют ткань
Та пронизывает все миры
Что было что есть

Станет ли не было никогда
Для нас
Стою в коридоре вечности
На стенах больше
Не будет
Оленьих рогов бивней
Клыка кабана на каблуках
На шкафах не увидите пухлых чучел
С глазами на выкате
Набитых опилками ватой
Хотите – прибейте ласты
И трубку дыхательную с аквалангом
И карты с путями

Поставить стакан с водой
На книжную полку
Полку – в лес

Стою
Будто мне нужно открыть
Фонтаны без края
Их млечный язык
Один на один со светом
ЗДЕСЬ


Эдуард Шамсутдинов

отступление/ от тела

усреднение атмосферного давления на некий статус
поиграли в площадь — вынесли манты на язык
говорящий: люблю / как говорит — купеческий мех янтаря /
но что этот язык — стружка или плоскость или песок

забинтованный человек лежит на зеленой коже кровати
у него болит палец (покрывается испражнениями собаки;
некто убирает бумажкой/ возврат) подходит доктор и прикладывает
йодную сетку на палец(?) здоров — здоров

для чего нужна сетка, когда достаточно вещество
и остаточен номер заказа (мы приходим и целуемся и носим друг
друга, кто из нас сидит на полу, скрестив ноги,как розовый
[подчеркнуто] фламинго, кто пьёт воду и дышит в глубину груди)

шифрование данных через некий протокол отношения
к чему, чего нет, к чему — разветвленным по станциям выхода, куда
незачем ступать, ведь никто не понял/ что древесный сгусток
это мечевидная боль (большая, и скрупулёзно чудесная)/

есть бутылка рома — саквояж голодного желудка — и радио, из
которого тебе дозваниваются родные, а ты щиплющая лента письма –
хочешь рот, хочешь — язык, и тебе смягчится (как срок), но известь
привлекла к преступлению, и теперь ты комок вздутой женщины

твоё имя — смерть, твоё рождение — постройка

республика ЖОПА

застеленный розетками и фьючерс-проводами
(республика Жопа)
карманы вельвета словно патронаж над охраной деревни
где бабы с костями и соленьями режут плотяной слой
накладывающий на известковое лицо:

я, привет: ответствен и упражняюсь
чтобы шлакоблоки (острожно: огнеопасно!) насвая
игручи рушили
без-позвонок аэростата тобольского бассейна

где раки разведывают местную почву — жаля персону
их некоторого ответа, кульминацию «разве»
и столовый мужик будет греть повариху
за нежность и компот из мятной конфеты
по имени Груша

из простолюдин, (но максималист) заветрил
фольгу глаз-додёр/ обрушаясь сатиновым (нах!) смогом

Очаг

очаг манекенов промыт воспламенением;
ракушка/ лолита ореховыми локтями расширяет их
говорит — побойся, парень; между e-mail
не отведённые в область прочитывания голоса поэтов;

на интенсионал накладываются заклёпки
прочерка, и чертёж вынесен,
а машины(эскалаторы) интерпретируют твой географический шум
и пустуют от искусства к краю ложбины динамика
расширенного, где народные люди на трибунах
дрочат органы пальцем из чёрной пемзы

им можно растереть перепонку очага,
но надо купить понику —
разыграть сердешный шкалик / бросить пить
стать фанатом Спартака

Конечность

на аритмично бьющемся сплетении «внимание!» выведено
трубками и проводами; кто-то кричит, а мягкое тело движется
к точке притока( [кругового] приведения силы)/
дрель прошивает правую конечность;

конечность статична и деликатна
как разговаривают с её левой, если не с правой, и
что отвисает в конечном счёте — столитровая банка
или мякиш бога (богов)

хочу ответа — «осторожно, ступенька!», прислонился — им
схватывать/ усложнять в букет строптивый и красный
как помада на хорде — резко —
пузырями
окаменелостями
как — film


Юрий Гудумак

К западу от меньшего, чем на закате, солнца

Пропеть элегию таволги

История?
Не больно-то она отличается от географии,
чьи пределы наполнены элегическими призраками
невиданной красоты. Греки – и те
привязывали вещи для запоминания
к пути в хорошо знакомой местности.
Вероятно, так события,
обладавшие своим «где» и «когда»,
все чаще стали обозначать «где» и все реже «когда»,
а на месте отношений причинности,
развивающихся во времени,
возникли отношения смежности,
разворачивающиеся в пространстве.
С той лишь разницей, что события эти
похожи на местности, и они – непреходящи:
нечто такое, за что может ухватиться ум.

Теперь уже
то или иное припоминаемое событие,
не будучи предметом географии,
становится попросту непонятным.
Бесполезно пытаться связать его
простым отношением «сначала – потом».
Его абсурдность (бессвязность, странность)
не кажется таковой вследствие связности целого,
каковым предстает ландшафт:
здесь лакуна заполняется цветком козлобородника,
там – осыпчивым бережком тимьянника…
Зооморфная трансформация сороки в сорокоуст
не означает, однако,
что пора печаловаться.

Все деяния и переживания,
все блуждания и судьбы предков
оказываются включены таким образом в ландшафт.
И, вдобавок, – чаще всего ответственны
за его существование.
Существование,
не то что дающее ощущение вечности, –
но скорее похожее на некое недатированное прошлое
(или будущее?), когда пропеть элегию,
положенную на музыку переливчатым шелестом таволги, –
все равно что пропеть ее же устами.

Уик-энд

Если уик-энд –
о нем как о модной тенденции
писал еще Барт – географически образует
промежуточную область между городом и деревней,
то два-три дня, проведенных в пустом
неотапливаемом доме
в сыром, туманном краю,
каким является конец ноября
посреди материковой глуши умеренного пояса,
не образуют и этого.
Фактор недостаточной структурированности, –
пояснил бы любитель границ
и жертва агорафобии.

И то сказать:
когда в доме так же холодно, как и снаружи,
выражение «вне» не имеет смысла.
Тогда-то и начинаешь понимать,
хотя бы это и было пустячное дело,
один градус по Цельсию как одну сотую
разности температур кипения воды и таяния льда.
Ибо не на чем подогреть вино, разве что в жилах
превращающееся в глинтвейн.
И шансы на то, чтобы согреться,
определяют, каковы шансы
на появление смысла.

Много зим кряду неотапливаемый
и нежилой, дом, между тем, как бы приноровился
не нарушать внутри себя порядка времен года:
осень в нем похожа на осень,
зима – на зиму…
Не образуя – можно ли так сказать? –
временной сезонной оппозиции
по отношению к окружающему ландшафту,
дом, в той мере, в какой общезначим,
не образует по отношению к ландшафту
и оппозиции пространственной.
Привязка его к реальному пространству
весьма условна, границы –
зыбко-диффузны.
Смесь из вещей, понятий
и, еще больше, – ощущений зябкости?
Это мало о чем говорит.
Для живых существ, населяющих ландшафт,
дом – естественный горизонт,
и своей окраской, позой и пением
они заявляют: дом –
их территория.

Чистотел,
пробивающийся сквозь трещину в стене,
сделанной из сырца, – вместо цветка в горшке,
кузнечик – вместо цикады, поющей в клетке.
Посередине комнаты – расползающийся муравейник.
Сыплющиеся с дощатого потолка труха и глина –
как следы древоточца, и понятно, почему
для первобытного дятла из каменного века
стреха предпочтительнее дерева
с ободранной корой.

На поверку дятел
оказался, как можно было справиться
по Руководству для натуралиста,
большим пестрым дятлом –
Dendrocopos major. Муравьи же,
при всей их обыкновенности и заурядности,
издавали приятный запах лимонной мяты и мелиссы,
чем смахивали на крылатых муравьевидок.
Стенной паук-сенокосец
подобрался к веточке пряной лаванды,
предусмотрительно оставленной кем-то
несколько лет назад, чтобы отпугивать моль и тлю.
Но даже в бумажной розе на подоконнике
кладка яиц крапивницы.

Что тут еще скажешь,
кроме того, что бабочка-крапивница
восхитительней здешнего стиля рустики.
Не говоря уже (это уж чересчур) о непостижимых –
наполовину индиго, наполовину карминно-красных,
с металлическим блеском – Chrisis ignita:
огненных осах-блестянках.
Их цвет, как выразился бы художник,
далек от натуры.
Но мелкая частная собственность,
умещающаяся в сухой инвентарный перечень, –
ничто в сравнении с этой роскошью эфемерного.
Проявить к ним жестокосердие –
самое малое, глупость,
когда нельзя продлить мгновения
даже кустику клевера.

Представить себе
смутное воспоминание о беспокойной сорочьей возне
в месяц хорошей погоды.
Весной она свила гнездо вблизи земли,
зная, что год предстоит грозовой и ветреный.
Но ведь так оно и вышло. Ни больше ни меньше.
И, глядя на перспективу комнаты с ее обитателями,
ты походишь на тех, кто тебе говорит:
«Какой ни на есть, а кров».

Девяносто на сотню,
простым соседством они воссоздают
всего лишь еще одну вариацию
предзимнего ландшафта.
Место, где и сам ты,
принадлежа к иному зоологическому классу,
подобно мху под деревом
горазд предсказывать будущее.

Тем более –
подзадержавшись здесь.
Правая сторона лица
давно уже выдает род занятий человека,
привыкшего хиреть за столом так,
чтобы свет из окна падал слева, –
только что не писателя:
укутанного в легкий осенний плащ-дождевик,
в нахлобученном на уши канотье.
Всегда затененная сторона лица,
на нее не распространяются
антисептические свойства солнечных лучей,
в аллегорическом плане предвосхищает
плесень и грибы.
И кофейного цвета пятнышко на правой щеке,
куда бы ты теперь ни повернулся,
указывает на север.

Таинственная конфигурация холода

Это всего лишь
паутина пикассовских линий, если понимать
позднейшие наслоения изотерм
и плювиометрических кривых
как пиктографическую основу переменчивой погоды,
воздуха движущегося и воздуха неподвижного.
Вполне естественно, эти извивы
тоже в какой-то мере проясняют
незримый абрис ветра,
таинственную конфигурацию холода, край дождя.
В действительности же, те и другие
не имеют собственной формы.

Так, изотермы опоясывают гору,
принимая вид ее искаженных горизонталей;
окаймляют берег еще не остывшего озера,
размывающего их своими перламутровыми испарениями;
имеют тенденцию скрадываться, одновременно
обретая – не чудо ли? – звуковую суть
в шелесте желтых листьев.
(То, что акация сбросит листву, –
дело нескольких дней.)
По случаю смены времен года
в конце концов они изгибают свой контур
куда-то в направлении Африки, уступая место
значениям более низких температур.
Как свидетельства чувств –
сырой аквилон теребит щеку.

Пребывание
в отдельно взятой точке –
функция пересечения
(надо ли повторять: преодоления)
всех этих изотерм, изонеф,
плювиометрических кривых,
а не просто перипетии существования в захолустье,
и потому – рождает в представлении –
привет гренландцам и огнеземельцам! –
аналогию с медленным продвижением
вдоль широт.

Всего не перечислить,
но, возможно, все это связано
с мечтой о научной точности. Ибо реальность,
располагая сугубо континуальным началом
(о чем уже тысячу раз говорилось),
сама по себе не может выработать
дробных значений, не то что забыться
в прерывистом числовом бреду.

Тридцать шесть и шесть
плюс-минус полградуса – одна из таких
абстрактных условностей-изотерм, –
всегда замкнутая на тело,
только что облегала его,
а теперь запахнута демисезонным пальто
из драпа и застегнута на все пуговицы.
Подобно Матиссу в его рисунках,
одной уникальной линией она передает
обыкновенные приметы определенного времени года,
саму его очевидность, уподобляющую
простого смертного ню или цветку.
Меланхолия абстрактной предметности?
Ни больше ни меньше как с наступлением осени,
которая пришла шестнадцатого числа, семнадцатого
и во все последующие дни.

Песнь чибиса

Подобно тому
как на место рисуночного знака
приходит знак фонетический,
птичка египетского иероглифа без промедления
проецирует сюда усвоенное в Египте.
Что-нибудь вроде «кар-р-ра-кар-ра-
беч-беч-вак-вак».

Малопонятное, сумятица звуков, –
отчего таковое вошло у нас в поговорку
как сказанное на «птичьем», –
играет важную роль в разметке территории.
Или даже ее формирует:
отчасти – для того, чтобы выходить за ее пределы,
в конечном счете – чтобы ее покинуть.
Но полного тождества с пением поэта
оно достигает именно в том,
что оно анонимно.

«Зи-зи-зи-зи-сии» овсянки,
передаваемое словами «сено вези, не тряси»,
держащейся по обочинам дорог,
или классические императивы перепела,
трактуемые как «подь полоть»,
на краю капустного поля, –
счастливые исключения.
Равно как и то, что о присутствии Томаса
мы узнаём по валлийским холмам,
а Хини – по ирландским болотам.

Так, если верно,
что мы присутствуем скорее своим отсутствием,
то лишь придав ему форму сердца.
Что в переводе на «птичкин»
означает череду захолустных пространств
в сердцевидной проекции:
не зря, а за дело,
слывут они сердцевинными.

Лишь одинокий чибис,
как некий невидимый гений места,
исчезающий с началом заморозков, вопрошает
на дальних пастбищах:

«чьи-вы, чьи-вы»

В преддверии сухой зимы

Ворона предчувствует
скорую перемену погоды, но и более того,
как полагают древние, вызывает ее своим криком.
Что могло бы – если вообще могло бы –
обнаружиться в преддверии сухой зимы,
если бы осень не оказалась такой же.
Разница разве что в близости срединных
морозов, торопливости сурового солнцеворота,
абстрактности ликов природы,
похожей на головоломную сумму веток-
распялок, рогаток-двурожек, жердей-подпорок –
этих вешечных harag’ов,
голых, как у голенастой цапли.
Облетающий лист-другой
своим шелестящим шуршанием –
подобно вороньему карку, да и всякой речи –
как еще одно видоизменение дыхания – лишь
увеличивает количество сбывающихся предсказаний,
которым измеряется какой-никакой, а прогресс,
какой-никакой, а науки.

Пара недель – и остальное можно списать
на недостаток географических знаний:
озеровидное расширение лощины
все еще зовется простовато водоемом Камболи,
а высокая, в тысячу шагов, гора – Дождливой,
хотя по склонам ее стекают
одни лишь потоки воздуха.

Пройти по сухому ложу ее ручья –
все равно что выскоблить. Обретая новую,
как ползучий шиповник, чувствительность,
пробавляясь талой влагою
зимнего инея.

Межевые вешки

Луковицы лилейных – тюльпан и гусиный лук –
как отжившие очертания прошлой жизни,
готовой вновь перейти
в бурную радость выживших. Но и только.
В июне-июле об этом свидетельствуют
полыхающие алым пламенем мак и мальва –
модное нынче снадобье.
На стыке времен года те и другие –
за межевые вешки.
Зима зимой,
но в отсутствие своей противоположности
зима если и не ничто, то почти Ничто:
лучший пример, как не оцепенеть,
являют лишайники-камнежители.

Так, не сдвинувшись с места,
принимают долю изгнанника, припоминая,
что это и есть те самые, свои –
в которые возвращаются –
радостные края.
Покрытые инеем,
инистые луга Яблоны –
как Пряные (Молуккские) острова,
как не поддающаяся калькированию на ее широты
изысканно-нежная субстанция теплого времени года
с его звуками, запахами и цветами:
вместо орфического порыва –
нестихающий северо-восточный ветер,
вместо поющей флейты – сухая камышина
в низинах и луговинах.

Из всего, что я вижу здесь,
летний и зимний ландшафты
(потому что понять суть этих вещей можно,
как раз вникая в их-де различия)
отличаются друг от друга почти настолько,
чтобы одной и той же примелькавшейся местности
казаться двумя, но и не слишком –
чтобы оставаться одной. Что подтверждают холмы,
их покатости и отлогости.

Дёрдий долдонит старое:
разница между этими местностями
заключается в том, что в первой есть невеста,
отсутствующая во второй.
Михало же отвечает,
что это и есть расстояние,
на которое следует удаляться в поисках невесты.
Но что равняется оно нескольким тысячам миль полета,
если ссылаться на птиц.

К западу от меньшего, чем на закате, солнца

Если бы местность
к западу от меньшего, чем на закате, солнца
была похожа на свое название,
так что принятие этого имени
исключило бы все прочие,
то и глупый мог бы ее разглядеть.
Должно быть, имя, с которым поначалу
хотелось ее отождествить, было невероятно длинным,
так что не исключало прочих, дающих в сумме
наидлиннейшее имя местности,
о котором следовало бы умолчать.

Для Макитры, например,
ряд мог бы выглядеть так:
Один глиняный сосуд похлебки из ботвы;
Одна сделанная из тыквы крынка питья;
Потерянная незрелая тыква; Забубенная голова;
Оказавшаяся черт-те где катящаяся голова;
Повернувший голову вепрь; Вытянувшая особый гребень
(плюмаж из перьев Кетцаля) зеленая ящерица;
Ни на волос не утратившая себя
лысая женщина с глазами на макушке;
Тугие косички; Место, пустое как голова;
Буйный ветер в выдолбленных дятлом сумерках;
Место, пустое как голова; Шепни мне на ухо;
Там-там, то ли Тамбурин;
Там-там.

Спрашивается,
включается ли в имя местности
к западу от меньшего, чем на закате, солнца
те ее названия, что не прижились?
Михало и Дёрдий правильно отвечают:
Земля, требующая многочисленных рук.
Земля, усеянная падалицами.


  • Автор-составитель и редактор проекта: Серго Муштатов (под общей редакцией Алексея Граффа) © Sergo Mushtatov, Alex Graff
  • На титулке: работа Евгения Лещенко «Прорастание», 1990
notes

[1] Уолт Уитмен, «Мы двое, как долго мы были обмануты»

[2] «Ваши дети — это не ваши дети. Они появляются через вас, но не из вас. Вы можете подарить им вашу любовь, но не ваши думы, потому что у них есть их думы. Вы можете дать дом их телам, но не их душам. Вы только луки, из которых посланы вперёд живые стрелы, которые вы зовёте своими детьми.» (Джебран Халиль Джебран)

[3] Уолт Уитмен, «Мы двое, как долго мы были обмануты»

[4] «Клянусь, что под крышею дома я никогда ничего не скажу ни о любви, ни о смерти, // И клянусь, я открою себя лишь тому или той, кто сблизится со мною на воздухе. // Если вы хотите понять меня, ступайте на гору или на берег моря, // Ближайший комар — комментарий ко мне, и бегущие волны — ключ, // Молот, весло и ручная пила подтверждают мои слова. // Никакая комната с закрытыми ставнями, никакая школа не может общаться со мной, // Бродяги и малые дети лучше уразумеют меня. <…> Воздух не духи, его не изготовили химики, он без запаха, // Я глотал бы его вечно, я влюблен в него, // Я пойду на лесистый берег, сброшу одежды <…> Я схожу с ума от желания, чтобы воздух прикасался ко мне»  (Уолт Уитмен, «Песня о себе»)

[5] Леонид Швец

Дом

(Г.К.)

Быть может, дом стоит, когда не видно дома
вернее, он — везде, когда прошла нужда.
Дома растут во мне, я кирпича обломок;
сквозь окна по спине гуляют поезда.
И катится давно по рельсам бестолковым
пустая голова, чью шаровую кровь
я пью, за жабры взяв, как римские колонны;
в тени их Колизей, стоит среди воров.

Что ж, черепичный дом или шалашик мысли
пред стенами равны, когда держусь за центр;
увидеть можно дом и в промелькнувшей крысе,
и в книжных стеллажах, и даже в огурце.
Неся продутый дом по лабиринту крови
могильный червь растёт, и вот уж небоскрёб
тяжелой крышей бок звезде спокойно роет,
как будто раньше я не целовал её рот.

Короткий спички треск; дымится сигарета;
Меж пальцев сжав её небрежно, как цветок,
я понимаю враз, что отпечатков нету,
когда весь дом сгорел, оставив лишь глазок.
Хотел бы верить, но не верю, что за гробом
меня ждёт лучший дом. Бог, видно, пошутил.
Рай — когда дома нет, верней, когда ты дома —
в е з д е! — без муки Я, хотя бы средь могил.

Но даже если ты, Вселенная, улитка,
играя словом «дом» в лачуге черепной,
что знаю я про Дом? Распахнута калитка
в которую стучит тысячебуддый Ной.
И в комнатном дожде, по принципу матрёшки,
я вынимаю дом: один… второй… восьмой…
Скорлупы видят их, похожие на ложки,
на поезд опоздать боюсь к себе домой.

26 мая 1991

[6] Начало 90-х. Непрерывная вовлечённость. Нон-стоп первой влюблённости. Суровые нитки. Прорывы. Побеги. Рідне місто Лева. Биеннале «Відродження». Среди многих вселенных — тёплый дружеский мир, без спешки, без условий. Из рук Евгения Лещенко. Всё на своём месте. Границы отсутствуют, но соприкосновения сущих и сущностей создают общие контуры, сохраняют родство всего со всем. Растительный ли, животный, человеческий, мир верхних сфер и минералов. Кристаллические решётки, волны и решки, плоды и завязи. Услужливый ум охотно предлагает игру в «пятнашки-узнавалки», сочные цепочки Арчимбольдо, стыковки-слои Филонова, дали-глубины Чюрлёниса, Бойчукистов, других приморских и высокогорных родственников… Сердце успокаивает душу: «Вот и славно! Капля – лучший дневник космонавта! Тем лучше… Не чужой. Не отделённый от всех. Не верь до конца жёсткому диску.  Зачем жить на шкале?! Ты ведь не оператор машинного доения!.. Что прибавит находка к соответствиям леса?! Ведь близко. Рядом! Всё светится ровно. Говорит: «Спокойно… Всё хорошо!». Понимаешь, что изменились не только настройки, но и сам и теперь  ты — дома!

(Близкое о Художнике, от Симона Чорного)

«В детстве всё было просто, вы знаете?
В любом случае проще, чем сейчас. Я жил с уверенностью, что где-то там, за блочными девятиэтажками, или — максимум — за горизонтом есть удивительная страна, где живут-не тужат животные (как на картинках в книгах Брема!), в прозрачной воде степенно плавают рыбы, по стеблям скачут радужные жуки, удивительные цветы покрывают землю, а цвета — самые яркие в мире.

Попади я тогда, а не сейчас на выставку «Обретенный рай» Евгения Лещенко, я бы особо не удивился увиденному – ну да, вот дяденька художник молодец, точно нарисовал, как оно там всё в той стране – и цвета, и цветы, и звери, и рыбы, и жабы. Просто еще одно косвенное доказательство железного факта существования удивительной страны там, за девятиэтажками или — максимум – за горизонтом.

И палитра казалась бы мне тому, четырехлетнему, самой естественной — а какие же еще у мира цвета? Конечно же, как на этих картинах. Элементарный факт, известный любому ребенку: мир — яркий. Естественно, зайцы дружат с котами. Естественно, по речкам плывут арбузы. Естественно, кошки ходят через реку и над ними прыгают рыбы. Нормальный, здоровый мир нормального человека. Всё на своих местах и как должно быть.

Я рос. Картина мира менялась. Оказалось, что за девятиэтажками — другие девятиэтажки. За горизонтом – коровники и колхозы. Что цветным бывает только небо, и то в Кривом Роге, и то, только когда дымят предприятия. Что никто ни с кем не дружит без особой нужды даже среди людей, что уж говорить про кошек с зайцами. Мир взрослого человека разочаровывал своей уплощенной двухмерностью. Я чувствовал себя обманутым. Так чувствует себя адмирал, которму вместо картины Айвазовского подарили ее ксерокопию.

Потом я смирился. Наверное потому, что я не знал, что живет на свете такой вот застенчивый волшебник — Евгений Лещенко. И что на его полотнах в полный рост живет тот самый мир, про который я всё знал в детстве и про который пришлось забыть в силу каких-то непонятных, доступных только взрослым причин. И не знал бы и дальше, быть может, до самой смерти. Но система дала сбой. Работы Евгения вдруг оказались в Днепропетровске, да в таком количестве, что, будь вместо них марки с ЛСД, хватило бы их, чтобы торчать до самой смерти самому Тимоти Лири: два этажа новенькой, с иголочки, галереи ARTSVIT оказались плотно увешанными восхитительными картинами, на которых всё как нужно, всё по-правильному: шмели ползают по розам, Дед Мороз выходит из-за заснеженного горизонта, деревья увешаны исполинскими плодами, за шторой прячется попугай, а облака завиваются волнами вокруг холодного солнца.

Можно (возможно) разглядывая картины, умствовать о кислотности цвета, узревать босховщину, брейгелевщину, или, примером, анри-руссовщину. Или толковать на кшталт «Не всё тут так безмятежно» и считать смысловые слои. Дело в ином. Сегодня, на открытии выставки, переходя от картины к картине, я постепенно ВСПОМНИЛ и наконец успокоился. Мир, потерянный в детстве, словно драгоценный стеклянный шарик-«сверчок» (у вас были такие?), оказался на месте. Можно спокойно жить — почва обретенного рая, покрытая цветами, капустой и дынями, вернулась под ноги.

Не стало пустоты, не стало страха и холода осени. Не осталось сомнений, что где-то там, за блочными девятиэтажками, или — максимум — за горизонтом есть удивительная страна, где живут-не тужат животные (как на картинках в книгах Брема!), в прозрачной воде степенно плавают рыбы, по стеблям скачут радужные жуки, удивительные цветы покрывают землю, а цвета — самые яркие в мире. И всё просто, как в детстве.»

http://www.nashizdat.com/blog/magazine/12960.html

[7] Плиний Старший

Продолжение…

1 2 3
Поделиться:

Оставить сообщение