Леонид Швец: «Я всем раздам по соловью…» (Духопись)

2

«Не ты ли, спятивший на нежном,
с неутомимостью верблюжьей
прошел всё море побережьем,
ночными мыслями навьюжен»
[1]

— повторяешь про себя, мантрой-за_говором, в одном из особых (случайных тебе, труженику молний, дитю тундры, дорог и пересадок, которому только дай иногда сквозную нору или ветку, куда можно залезть с книжкой, посмотреть на небо без буженины, конины и беганины) мест Львова в начале 90-х. Хотя, каждое место и особое и случайное!

В Любом начале…

А если контурные атласы, циферблат и шкала времени придуманы для удобства форматирования послушных школьников, для служебного этикета Сужений, для безостановочной работы Инкубатора? Если знать, что Любовь против секундомеров и курвиметров? Тогда — не так важно, что точка данной сборки зовётся «Булка».

(Ещё иные имена неподалёку: «Армянка», «Нектар», «Коровка». Чуть дальше от центра, от обильных звуков движа, ближе к холмам, уже эхом – Республіка Святого Саду, что возле монастиря кармелітів босих. Ещё чуть позднее и дальше в горы — Шипот[2], волны накаляются и ВСЁ БОЛЬШЕ других очагов и форм «культурного сопротивления» Статике и Конвееру.

Хитрость же порядочного Космоса в повсеместности.

Тогда — Центр (не всегда и не сразу же зримых) окружностей везде! Бери и очерчивай, работник!

Хорош и пунктир и твёрдая рука. (Потом, вместо запаха кофе и вина там появятся одежды, затем какие-то украшения и драгоценные камни… Так бывает. То «банк», то «игральные автоматы» или «аптека»… То «верх», то «низ». Обут, а то бос и по росе или по «антарктической слюде».

Разные станции. Порой их переименовывают. Порой, как столицу Белой Хорватии[3], оставляют по неявным тебе причинам, зненацька).

«и не к тебе ли без одежды / спускался ангел безоружный / и с утопической надеждой / на упоительную дружбу? / Так неужели моря ум / был только ветер, только шум?»[4]

— ни конца ни края считалке.
Тебе 20-ть с гаком. Столько же горизонтов. 20 + дел нужно успеть только сегодня. Мир велик и полон открытий. Деревья всё ещё высоки. С фонтанами, с разбегом всё в порядке. + Люди улыбаются (причин для этого вовсе НЕ НУЖНО) и вероятно не в курсе (люди), но по твоей «шкале» делятся на (всего то!) 2 категории: «родственники» и «вестники» (вторые значительно реже, но случаются). Тогда — Всё впереди.

ВСЁ ЕЩЁ

И вдруг что-то происходит р_я_Дом. Совсем близко:

«Сыночек, где же острова?» / Их приласкала мурава. / На каждой ветке соловей. / На каждой ветке муравей. / Я всем раздам по соловью, / Простите — и по муравью.

В кофейне не особо светло.
Какие-то водолазные\чешуйчатые особи. Ныряют\выныриваю. Чешут «за жизнь», пускают слюну\круги\пузыри. Бликуют. Трутся жабрами\ластами. Метят территорию. Делятся. Рулады и вердикты о «правильных поплавках», «коварных сетях», «жизни после морозильника», «стремительных рыбаках». Кто-то кричит «земля-а-а» как «отдать швартовы».

Чугайстер, лесной человек-шатун

(Дрёмный цветочный танк? Одно из писем, которые все к тебе? Страж, с ноги на ногу, на перемене между пробуждениями? Живой столб-указатель без бирок\табличек? Панический бегун (это когда «жив Пан!..»), что отбился от настойчивых лоз и парок, а теперь НЕ ЗНАЕТ, но видит ВСЁ ЕЩЁ? Хоттабыч, который выдал каждому-каждому футболисту по мячу… но рассеянно разводит руки потому как ты не на этом поле и он не ведает, что же извлечь из воздуха… спиннинг, надувную бабу, снегоступы, полный боекомплект Брокгауза и Ефрона? Ялос? Леонида другого «ангел безоружный» над\под ёлкой?)

продолжает тебе в лицо, мерно покачиваясь вместе с «Песней»:

Выходит мама на крыльцо. / От яблока горит лицо. / Куда ты, милая, куда? / До неба вскинулась вода.

Поэта немного штормит

Тебе не нужно плова со шрапнелью, плавких притопов-прихлопов, гончих табуреток с прорезью для захвата и передвижничества из угла в угл… Просто плывёшь за ним, за его саблезубыми соловьями, его ручными островами, его птицей травы, удивлённо пуская слезу (быстро, надеясь что никто не заметит… чиркаешь о нос невидимой спичкой… вытираешь рукавом из которого охапок лебедей прямо щас и озёр сходу ещё не предвидится ).

Теперь я мальчик водяной, / Одетый голубой волной. / Куда, русалочка, плывёшь? / Уже в снегах пропала брошь. / Там, где лежали острова, / Плывёт цветная мурава…

Скоро её (слезу) прячешь, радостно понимая, что «Вот!», что «Свет». Нет, не «только ветер» не «только шум»! «На якоре рыба дерева / С цветочно-травяной чешуёй / И человечьей синевой глаз / Размахивающая ветром».

Море во Львове

Ты приходишь в гости.
Густые словари, Заболотский, чай, романтические немцы. Никто не тонет. Черпать вино не обязательно! Только переписывать волны в тетрадки. На ветру. В этом гроте. Слушать. Где-то (в соседней комнате?) водопад… Тянешь каракули домой, а там помогает поменять их форму, но сохранить отголосок печатная отбойная машинка, взятая напрокат у доброжелателей. Долгие заплывы-відрядження по службе, скудное умение нажимать на клавишки с литерами только одним указующим, монотонный звук добычи открытым способом слишком громок, плотный график находок рядов не сковывают рост Всего.

Собрать зрачок и приказать себе / покорным быть его капризам; / тащить арену на своём горбе — / всеглазие всечеловека — по карнизу. («Всеоко»)

Мотив созревания повторяется. Песне без этого – никак.

Мне верилось, в сквозной зрачок уйдя; / деревья, взгляд — лишь поцелуй ресницы. / Как ветра веер бабочки летят, / не видя крыльями закрылия границу. («Круги» )

Середина 70-х-начало 80-х

В основном — «свободный стих». Лёгкие, невесомые формы. У начала времён. В цветении. Через порог болевой передача каналов. Порывы, инспирированные Путешествием, Пониманием Глубины Единства, Связью. Протоформы, где возможно всё. Происки Дао. Любые качели. Рекорды нежности.

(«Прогулка», «О родина тела…», «Ковбосяк», «Одиночество», «Однажды какой-то адвокат сказал…», «Мария», «Так долго падал. Лицо любимой…», «Гадючий романс»…)

Начало – конец 80-х

Нельзя сказать, что «верлибр» вот так вот взят и отложен за нехваткой возможностей, просто в ДОПОЛНЕНИЕ появляется рифма, метр, изотония, прочие инструменты популярные в революционной борьбе и спортивном гипнозе. Не исключено, что тяга к определённой структуре и ритмической упорядоченности в смутное ли ускоренное явью, богатое вихрями время, давало определённую нишу, где можно было найти пРавновесие. Кроме того барышни более податливы на звуковой узор, на катанья. На раздачу манков и танца в любой доступной форме. Он завораживает, делает тело лёгким, текучим, облаком. Зовёт. Не «поэт-трибун». Скорее «поэт-знахарь», который во время сеанса легко переключается с режима «восстание» на «колыбельная», с волны «фото-охота» на «передачу точного…»! Между искренними озарениями легко происходят полевые исследования и отчёты с места, с моста. Происшествия на развес уступают Дорогу Событиям с бегущими огнями.

(«Я к тридцати увижу: оседает…», «Диоген», «Чтоб не ушла любимая…», «Я боюсь есть яблоко…», «Надвинув капюшон, он вышел…», «Персей», «1960», «Спросонок может показаться…», «Баллада о купчихе», «Памяти Октая Байрамова», «Я на белой лошади…»…).

Конец 80-х – начало 90-х

Философский раешник и малопосадочные полёты несколько меняют форму. Усиливается интонация и темп и глубина иконоборчества. К поиску плюсуются направленные посылы и полюсы-эксперименты с (т.н.) «табуированной лексикой». На одной ветке благополучно уживаются и махровое просторечье и рикошетные отголоски из разных шкал и анекдот-с-разбегу и яблоки мифологем и каноническая нездешность и аромат гимнов Всемирной Поросли и весь состав поезда.

(«В зеркалах мастурбации русской…», «Враг», «Христос и Моцарт – виноваты!..», «Как чаша круговая перстень ходит…», «Любовь», «Кровью, жилами, костями…», «Памяти Сюра-Володи Богуна», «Зачем ты держишь полумесяц…», «Наташе», «Мыслящая роза», «Дочери», «Плата», «Обогревая мысли кровью…», «Вдруг», «Лицо», «Женщине», «В матрёшечной тюрьме, где бритые стаканы…», «Никто не должен мне, ни помыслом, ни словом…»).

Первые Любови несут тебя юного не всегда внимательного и осознанного Долбодятла то в гору, то на Север, то со спуска, и всё в Океан…

Когда ты снова (ненадолго) возвращаешься на землю — тебе рассказывают про то, как после «очередного запугивания дуркой» он бежит к окну…

И не останавливается

«Когда оглядываешься вслед силуэту, исчезновение поэта в проодской рапсодии становится осязаемым пустотным резонансом.

Проезжал на подножке мусоровоза громогласный в терракотовой тройке, и сквозь унитазное седло на шее бросал пролетарские орудийные парадигмы. Они стучали по брусчатке, рикошетили от контрфорсов, прыгали следом и создавали след. Потом в лёгком хмельном прыжке бег переходил на следующий уровень, но теперь двухметровый пюпитр поддерживал барочно-тропические соцветия, путающиеся в бороде, брызжущие соком, звенящие и живые.

Так или так тоже движется по этим рекам Лёня Швец. С ним суетно и невыносимо. Без него скучно и неопасно. Сквозь его ладонь видна пойма реки. Река маргинальна, и на окраине сознания становится средоточием саднящего языка, колокольной сердцевиной, башней, яшмовым облаком.

Рядом с ним – только поэты. Это даже стыдно – а где остальные? Они просто не вынесли напряжения, разметались в словах, как во сне, захлебнулись как пьяные русалки, подавились, как голодные фавны.

Швец обтирает вельветом несвежую штукатурку, отталкивается от закалённого не нами кирпича и прямо на грудь роняет саламандру. Она сворачивается, как любимая, и сочится несравненной словесной отравой. Те, кому удаётся слизнуть, подхватить каплю-другую, падают замертво, ночуют в вытрезвителях, взрывают дома скорби и грабят пивные ларьки.

Как я похудел за последние восемнадцать дней – говорит он, и читает слово за словом, час, два, восемь – течёт силлаботонический портвейн и вдруг теряет тонику, и вот уже хмель в чистом виде.

Смотрит растерянно демиург вслед утекающей саламандре и грустно ему. Мы уже только два пятна у неё на шкуре.»,

— напишет другой Избранный, Поэт-Разведчик-Естествоиспытатель Сергей Дмитровский в качестве предисловия к первой «официальной» подборке Лёни Швеца[5].

Даже если умру / (в с е м с к а з к а м с к а з к а!) / буду ходить пешком / по несуществующим дорогам / любить несуществующих женщин / купаться в несуществующих морях / И никто не расскажет мне сказку / о несуществующем человеке / который не мог умереть

Когда попросили т.н. CV т.е. «краткие биографические данные», дал следующее:

Леонид Швец

(1949-1993). Жил во Львове. При жизни — несколько скромных публикаций в локальной прессе[6], в малотиражном самиздате[7]. Не вписывался ни в какие рамки. Был настолько на виду, что оказывался почти не виден и не заметен. Первая официальная подборка стихов была напечатана в «Альманахе ТOR Vol.1» (Львов, 1997). Свои стихи он называл «духописью».

И, ВСЁ ЕЩЁ

впереди: полюса, холмы, ветки, острова, ветер, моря, открытия[8] и

ВСЁ ЖИВОЕ.

Возле Высокого Замка есть смотровая площадка. Уровень со стороны Ужгородской. Совсем невысокая, но центр, отфильтрованный бывшим монастырским садом видно.

Вчера нашёл там большое сердце. Белой линией. Выложена вдоль чем-то пиротехническим. Тукало видимо вечером. Чтоб красивее и убедительнее. Чтоб понравилось. На контрастах. По всей длине видно эти чёрные маленькие протуберанцы. Вовнутрь и Наружу. На самой Линии Огня есть. В середине могут поместиться достаточно людей. В самом сердце –

надпись школьным старательным почерком:

«ЛЮБОВЬ ВЕЧНА. ЗНАЧИТ МЫ НИКОГДА НЕ УМРЁМ!»

(08.11.2014)


 

Леонид Швец

* * *

На том свете ходят звёзды,
как солдаты, по орбите.
Ближе к Богу пахнут розы
ночью, к озеру прибитой.
Звёздные гробы кусает
детским клювиком комарик,
даже если ляжет в сани —
он бессмертных полон арий.
Клювом он звезды коснулся!
Он проткнул её до сердца!
И — не умер, к ней вернулся,
гроб её таща, как дверцу!

8 мая 1992

Дом

(Г.К.) [9]

Быть может, дом стоит, когда не видно дома
вернее, он — везде, когда прошла нужда.
Дома растут во мне, я кирпича обломок;
сквозь окна по спине гуляют поезда.
И катится давно по рельсам бестолковым
пустая голова, чью шаровую кровь
я пью, за жабры взяв, как римские колонны;
в тени их Колизей, стоит среди воров.

Что ж, черепичный дом или шалашик мысли
пред стенами равны, когда держусь за центр;
увидеть можно дом и в промелькнувшей крысе,
и в книжных стеллажах, и даже в огурце.
Неся продутый дом по лабиринту крови
могильный червь растёт, и вот уж небоскрёб
тяжелой крышей бок звезде спокойно роет,
как будто раньше я не целовал её рот.

Короткий спички треск; дымится сигарета;
Меж пальцев сжав её небрежно, как цветок,
я понимаю враз, что отпечатков нету,
когда весь дом сгорел, оставив лишь глазок.
Хотел бы верить, но не верю, что за гробом
меня ждёт лучший дом. Бог, видно, пошутил.
Рай — когда дома нет, верней, когда ты дома —
в е з д е! — без муки Я, хотя бы средь могил.

Но даже если ты, Вселенная, улитка,
играя словом «дом» в лачуге черепной,
что знаю я про Дом? Распахнута калитка
в которую стучит тысячебуддый Ной.
И в комнатном дожде, по принципу матрёшки,
я вынимаю дом: один… второй… восьмой…
Скорлупы видят их, похожие на ложки,
на поезд опоздать боюсь к себе домой.

26 мая 1991

Радуга

посыпать голову пеплом одуванчиковым пухом
идти босиком по снегу играя на бузиновой дудке
приманывать маленьких женщин не кошельком а духом
войдя на лето в голубя весь день ворковать голубке

в лесу гуляет лисица в реке купается рыба
ворона мечтает о падали сидя напротив звезды
я мою грязные ноги в холодном болота корыте
и падают в воду сосульки легко с моей бороды

но обнимая радугу что вышла ко мне из трясины
ей говорю: не бойся я не раздену тебя
пар над нами клубится тонким лицом осины
кто же из нас радуга я не пойму любя

7 марта 1990

Романтический автопортрет эпитафия

Когда-то у меня была улыбка тигра
и я раздавал её словно яблоки
не думая о символах
и всяческой чепухе
моей любви хватало всем
вина не хватало
я носился по улицам
голый как сердце
подозрительно голо
глупый кузнечик тебя седлали
чтоб прокатиться на живой улыбке
такой нужной как унитаз
я был зверем прекрасным
изумительной тварью
тут я делаю дамам рукой реверанс
мне любовь не мешала влюбляться
мешали штаны тигровая рубаха
полосатая как халат психиатра
попробуй сдери
скажу больше я был божественен
ходил по воздуху спал на волне
в моей будке ночь провела королева англии
не помню имя
и осталась довольна

ещё бы в тигровых лапах
накрывшись морем
и положив луну под голову
мы дали себе прикурить

поэтика не тюрьма воздух

а теперь если я мечтаю о петле как розе
или затычке известной всем дамам
даже старым божественным девам
я думаю о подарке которого не дождутся

1981

Корове

Милая корова
я так давно не видел твоих глаз
таких глупых и наивных

Ты так доверчиво едешь на мясокомбинат
что безумные кони удивляются и думают
а может её нет
а может она придумана нашими ногами
нашими гривами
глазами

Знакомый художник предлагал
почитать в коровнике стихи
хочешь почитаю
но мне тебя жалко
вдруг станешь конём

4 апреля 1990

Царское вино

Меня по-бабьи встретит море,
чтоб пеленать кривой волной.
На царский путь ступая голый
сперматозоидной весной,

я был летучею кроватью
и — женомуж — по воле роз —
дивился лёгкому зачатью
морской воды, горы и звёзд.

И с ядерной температурой,
как только ангелы глядят,
магнолии входили в шкуру,
как души в тысячу карат.

И переполненный оргазмом,
над мокрой галькой невесом,
влетал во всё живое разом,
во всё живое всем лицом,

всем телом, до ногтей, царапин,
и виноградных мозолей,
на берег выползали крабы,
когда пронзал нутро морей.

Подкожный жезл высь головою
так целомудренно сжигал,
что сам архангел тряс трубою,
не покидая облака.

Но было, было всё иначе!
Закинув руки в небеса,
себя ни крошки не заначив,
я был блаженством.

Полюса в нём словно сахар
растворились,
и наступала тишина,
где только шелестели крылья
от рюмки царского вина.

1990

________________________________

[1] Из Леонида Аронзона

[2] водопад в Межгорском районе Закарпатской области. Ежегодно, начиная с 1993 года, недалеко от водопада проходит неформальный фестиваль, на который приезжают хиппи и представители других субкультур.

[3] Неподалёку от Львова. городище, центр общинной и великокняжеской власти восточных хорватов в районе сёл Илов, Стольско, Дуброва.

[4] Из Леонида Аронзона

[5] в «Альманахе ТOR Vol.1» (Львов, 1997) (Дмитровский, Курсанова, Клех, Кутик, Марчук, Махата, Неборак, Соснора, Швец).

[6] При содействии Ивана Лучука заметка во львовской газете.

[7] «ВЕЗД_Есмь» (Швец, Махата, Муштатов), «Книга Желоб» (Швец, Дмитровский, Курсанова, Махата, Муштатов). Сборники были хороши как идея, но далеки от широко-прокатного формата и в силу разных причин, не воплощены полностью.

Там же авторский сборник Швеца «Взгляд Горгоны», (три пробных экземпляра макета, что сразу уходят по рукам), с ним ещё «следовало поработать», он ждал дополнений Поэта… Что-то из текстов выныривает только теперь. Что-то обязательно появится (авторский архив у неизвестных). Всё предстоит!

[8] (анонс) В журнале поэзии «Воздух» №16 выходит подборка стихов Леонида Швеца, Сергея Дмитровского, Гоши Буренина. В польском журнале “Arterie” (Лодзь) готовится подборка стихотворений Леонида Швеца в переводе Томаша Пежхалы (Tomasz Pierzchała). Стихи Швеца войдут в антологию «гДети» (состав при участии Германа Лукомникова и Дмитрия Кузьмина) и журнал «за_Зор».

Следите за Вашими экранами!

[9] Посвящение Григорию Комскому

На фото: Леонид Швец © Григорий ‘ГРЭГ’ Порицкий

Поделиться:

2 комментария

  1. Татьяна on

    «Первая официальная подборка стихов была напечатана в «Альманахе ТOR Vol.1» (Львов, 1997).»

    Организация распродает остатки тиража Альманаха ТOR Vol.1 (Львов, 1997). Есть несколько сотен новых книг. Обращайтесь +38097 2611402, Татьяна

Оставить сообщение