Годфри Реджио: «Зовите меня просто God!»

0
Один из столпов современной документалистики Годфри Реджио наиболее известен своей кинотрилогией «Каци» («Койяанискаци», «Повакаци», «Накойкаци»). Он прослыл в миру, как великий оригинал, философ, кинопровокатор и ненавистник технического прогресса. Еще в 14-летнем возрасте Годфри стал монахом, примкнув к католическому ордену, и свою юность, будущий режиссёр провёл в молитвах, безмолвии (десять лет в молчании) и постах. В религиозных кругах Реджио знали по активной работе с трудными подростками и детьми из малообеспеченных семей. Однако в церкви, не принимавшей свободомыслия, он Бога не нашел. При этом веры не потерял, пытаясь узреть провидение Божие во всём, и в первую очередь – в искусстве. Покинув монастырь, Реджио занялся социально значимой деятельностью, организовал несколько общественных организаций (в т. ч. Young Citizens for Action и La Clinica de la Gente and La Gente), открыл некоммерческий институт для развития образования в области передовых технологий мультимедиа (Institute for Regional Education) и активно приступил к реализации творческих кинематографических задумок.

Годфри Реджио / photo by Larry Busacca / larrybusacca.com

Каждое интервью Годфри Реджио – это откровение и послание. Однако некоторые беседы с мэтром сродни пророчествам. Одно из таких интервью было опубликовано в культовом журнале «Матадор» в 1995 году.


«Зовите меня просто God!»

(Интервью Константина Эрнста с Годфри Реджио.
Вступительная статья: Андрей Дементьев)


В октябре 1982 года на небогатом событиями нью-йоркском кинофестивале всё-таки произошла сенсация. Пять тысяч зрителей, в основном кинопрофессионалов, заполнивших престижный зал «Radio City», устроили овацию неигровой картине «Кояанискацци». Избранную публику заворожили потрясающие съемки Рона Фрике и музыка Филиппа Гласа. Но более всего поразил авторский взгляд на нашу планету – такой её ещё не видел никто. Странное было ощущение, что это взгляд как бы «чужой», со стороны. Свежие впечатления инопланетянина, впервые посетившего Землю. Уловившего здесь знакомые космические ритмы, единые для Вселенной, как, естественно, и для всех земных стихий. Удивлённого бессмысленной и опасной суетой мириадов человеческих существ, похоже, считающих себя здесь полными хозяевами.

От инопланетного взгляда не ускользнуло, впрочем, что и человек бывает красив. Причём любой – случайно выхваченный из толпы для более внимательного рассмотрения. Растерянный, страдающий, забывший за чередой житейских проблем, что он – венец творения. Человечный. Однако человечество в целом, с его разрушительным техническим прогрессом и стандартизованными идеалами, показалось пришельцу несколько неуместным на этой удивительной планете. Нежизнеспособность – такой диагноз был выдан землянам. Поставил диагноз, как и весь фильм, никому дотоле не известный сорокатрёхлетний американский режиссер Годфри Реджио. Человек, явно, что называется, «не отсюда». Двухметровый рост, возвышающий над любой толпой, кажется еще более увеличенным неизменно строгой осанкой. Движения плавные, будто замедленные, однако его шаг – это ваши три. Ясные, образные формулы в его речи сочетаются столь парадоксально, что порой, кажется, противоречат друг другу. Противоречие обманчивое, однако, чтобы понять это, требуется некое внешнее усилие, на что готовы не все (в особенности журналисты). Биография, мягко говоря, нетипичная. Чего стоит одно пребывание в монашеском ордене Христовых братьев (Christian Brothers Teaching Order) – на протяжении четырнадцати лет! Без какого-либо высшего образования – огромный опыт преподавания в различных университетах и колледжах… «Я не кинематографист и больше не собираюсь снимать фильмы, – объяснял он после премьеры журналистам. – Не хочу учиться тому, что должен знать кинематографист».

Судя по фильму, однако, знал он достаточно.

Реджио уравнял по ритму движения облаков и водопадов полёт ракет и автомобильные потоки. Сносимый взрывом небоскрёб рифмовался с растущим ядерным грибом. А тот, утратив вдруг свою форму, шаловливо повторял очертания чертополоха, нахально торчащего на первом плане. Жизнь предстаёт в фильме единой цепью трансформаций. Причём величие и красота природы, как оказалось, не убывают, если дать солнцу взойти и закатиться в пределах одного кадра. А человек превращается в карикатуру.

Музыка Филиппа Гласса получила в фильме настолько полное визуальное воплощение, что в некоторых киносправочниках «Кояанискацци» числится по разделу «музыкальный фильм». В своё время Реджио называли к тому же крёстным отцом стиля MTV. Действительно, формальные приёмы, найденные Реджио, сразу взяли на вооружение клипмейкеры (а Грейс Джонс, к примеру, и вовсе построила один из своих клипов на кадрах «Кояанискацци»). Сам Реджио, разумеется, терпеть не может MTV.

С другой стороны, он яростно выступает, скажем, против компьютерной цивилизации, но всегда использует новейшие компьютерные разработки в своих фильмах. Да и вообще, фильм «Кояанискацци» является столь замечательным продуктом цивилизации, что уже само по себе может служить одним из её оправданий.

Овации по поводу формального совершенства «Кояанискацци» повторялись на каждом из бесчисленных фестивалей, которые объездил с картиной Годфри Реджио. В 1983 года в одном из кинотеатров Сан-Франциско, фильм за первую неделю встал на третью позицию по сборам, пропустив вперед лишь «Ганди» и «Флэшдэнс», которые, надо заметить, шли в нескольких кинотеатрах одновременно.

Такого не было никогда. Неигровой фильм без слов, треть которого составляют безлюдные пейзажи, половину – толчея людей и автомобилей на улицах мегаполиса, а остальное – хроника: военные учения, ядерные испытания и прочее… Мало того, что подобный фильм вообще попал в коммерческий прокат, так он еще и принес значительный доход! При стоимости в 2,5 миллиона долларов (в ценах начал восьмидесятых) – что само по себе невозможно. Дать такие деньги на документальный дебют провинциальному учителю, никакого отношения к кино не имевшему? Чтобы он семь лет делал один фильм? И полулюбительским методами добился технического качества, которому позавидовали бы Спилберг с Лукасом?

Неправдоподобно. Но получилось. Деньги дали около семидесяти частных инвесторов. Причем дали не на фильм, а на Институт регионального образования («Ай-Эр-И»). Реджио создал эту некоммерческую организацию в начале семидесятых в Санта-Фе, где и сам живет постоянно. В задачу «Ай-Эр-И» входила разработка программы обучения малоимущих мексиканцев и индейцев, во множестве населяющих этот регион. Помимо прочего в программе был пункт: сделать фильм.

Автору этих строк неоднократно случалось задавать Реджио вопросы типа: «Как же все-таки?.. Каким же образом?..» Самым вразумительным ответом было: «Это – чудо». Бог помог, так сказать, по старой дружбе. Не исключаю, что это, действительно, и есть исчерпывающее объяснение. Но Бог явно знал, кому помогать. Перед выпуском «Кояанискацци» Годфри Реджио решил разобраться, как вообще прокатываются фильмы. И написал об этом книгу в три тысячи страниц (правда, в соавторстве)! Предпочел, что называется, не оставлять на волю случая, а подошел к дело по-научному. При чем настолько, что в последний момент отказался от готового прокатного соглашения с «Колабия пикчерз» и выпустил «Кояанискацци» по собственному методу. Ему, как он объяснил, «не хотелось, чтобы последнее слово оставалось за компьютером и бухгалтером».

Вот та он всё и делает: не торопясь идёт своим – и только своим – путём. Понятно, почему он смог удержаться в строго регламентированном Ордене Христовых Братьев. Сколько можно было терпеть монаха, который любил начать лекцию с каламбура: «Зовите меня просто God!» – и покуривал марихуану на переменах. В семействе Реджио,  насчитывающем сейчас около 150 человек, он, белая ворона, что-то вроде чудака-неудачника, которому до сих пор ставят в пример старшего брата, управляющего чуть ли не всей промышленностью штата Луизиана.

«В точности, как у меня в Санта-Фе!» — воскликнул Годфри, впервые попав в мою московскую квартиру (после Ташкентского кинофестиваля 1988 года, где мы познакомились). Надо сказать, что это была старинная коммуналка с прогибающимся дощатым полом. Я, конечно, решил, что высокий (во всех смыслах) гость проявил чрезмерную учтивость. Ответный визит развеял моё заблуждение. Вместе с женой Николь Годфри занимал крошечную глинобитную мазанку, внутреннее убранство которой, действительно, очень напоминало московский богемный кавардак. Ездил же он на совершенно удивительном автомобиле. Чтобы переключить скорость, например, нужно было браться за рычаг обеими руками: сверху и у основания. Естественно, сняв при этом руки с руля.

Вообще-то, Санта-Фе – особое место, непохожее на обычную Америку. В архитектуре, одежде, живописи есть даже такое понятие: «стиль Санта-Фе», под чем обычно подразумевают экзотическую смесь индейских и мексиканских мотивов. С другой стороны, это единственная в США столица штата, в которой нет аэропорта, потому что он противоречил бы «духу Санта-Фе». До сих пор живут там индейцы древнейшего племени хопи, язык которых и дал название фильму Реджио. Язык уникальный. Каждое слово в нём обладает десятком-другим значений. Если составляются два слова – количество значений соответственно увеличивается. Разговаривать на таком языке, наверное, затруднительно. Но названия для фильмов, как выяснилось, получаются отличные. В финальных титрах Реджио привёл некоторые варианты перевода слова «кояанискацци»: «сумасшедшая жизнь», «исчезающая жизнь», «суматошная жизнь», «жизнь, лишённая равновесия» – список неполный.

Да, он нарушил слово, данное после дебютной премьеры, и, конечно же, стал делать другие фильмы. На сегодняшний день их три. Третий – получасовой – называется «Анима Мунди» («Душа мира» – платоновский термин). «Поваккацци» («Жизнь-Колдун»), который был в два раза дороже «Кояанискацци» и снимался в течении пяти лет, к сожалению, провалился в прокате. Хотя сам Реджио считает его более тонким и глубоким произведением, чем знаменитый дебют.

В результате возникших финансовых трудностей Реджио долго не мог приступить к созданию третьей части трилогии – «Накоикацци» («Жизнь-война»). Только что на фестивале в Локарно он показал семиминутный «пилот» этого проекта под названием «Свидетельство». При помощи нехитрого технического приёма мы смотрим прямо в глаза маленьким детям, которым показывают мультфильм Диснея, и видим, как эти глаза постепенно стекленеют и обессмысливаются. Страшновато.

О нынешнем своём проекте – школе под названием «Фабрика», которая создаётся совместно с итальянской корпорацией «Бенеттон», – Годфри Реджио рассказал в интервью Константину Эрнсту.

– Говорят, что Вы чуть ли не ребёнком убежали из дома в монастырь. Это правда?

– Я решил присоединиться к Ордену Христовых Братьев, когда мне исполнилось тринадцать лет, в 1953 году. Ушёл из дома, оставил семью, подружку…

– Чем был продиктован такой выбор? Семейный конфликт?

– Домашняя жизнь в Нью-Орлеане казалась мне тогда слишком обыденной, традиционной. Я ушёл со сверкающими глазами идеалиста, мечтающего служить людям. По сути, я отверг реальность пятидесятых и сбежал в средневековье. Звучит абсурдно. Но я счастлив, что через это прошёл. Монашеское братство, в котором я провёл четырнадцать лет, научило меня быть абсолютно непрактичным. Быть поэтом, идеалистом – это самое практичное сегодня. Девять лет из четырнадцати я работал с уличными бандами на юго-западной границе Америки. Я не учил их, как в обычной школе, а организовал несколько тысяч детей в одну большую семью. Вместо того, чтобы воевать друг с другом, мы занялись критическим анализом общества. В 1968 году меня попросили покинуть Орден из-за конфликта с моими религиозными наставниками… А я уже принял постриг. Тогда началась преподавательская деятельность: я учил детей и младших классов, и старших, и даже преподавал в университете. Но учил тому, что сам чувствую, а не тому, что прочитал или что мне рассказали. Тем более академического высшего образования я не имею, кроме обычной степени бакалавра.

– Вы занимались только преподаванием?

– Я основал клинику для неимущих и много других обществ. Двадцать два года назад собрал коллектив под названием «Ай-Эр-И» – Институт регионального образования. Вот с этими людьми я и сделал три фильма – «Кояанискацци», «Поваккацци» и «Анима Мунди». А теперь с их же помощью я строю свои отношения с «Фабрикой».

– Школа фабрика» – идея Лучано Бенеттона и Оливьеро Тоскани. Как вы там оказались?

– Я читал лекцию на конференции по дизайну в Эспине, в США, летом 1993 года. Оливьеро Тоскани тоже выступал там. Мы сидели вместе за ланчем, и он спросил меня, не мог я организовать для него школу? Я ответил, что школы терпеть не могу и что школа, как правило, насилует человеческий менталитет, учит не жить, а зарабатывать. Мне это совершенно неинтересно. Я так и сказал: «Спасибо, но идею создания школы считаю вредной».

– Почему же Вы согласились?

– Всё, что я говорил Тоскани против школы, как оказалось, звучало музыкой для его ушей. Но это было только начало. Девять месяцев мы пытались понять, сумеем ли танцевать вместе. Отдаю должное Тоскани и плодам своего вдохновения. Они-то мыслили «Фабрику» только как исследовательский дизайнерский центр-школу… Идея интересная, но не для меня. Я предложил создать школу без классных комнат и без учителей. Такую школу, какой я еще никогда не видел. В «Фабрике» местом для занятий должны стать окна в мир, предоставляемые нам масс-медиа. Учиться здесь будут в процессе работы.

– Известно, Вы набираете в «Фабрику» людей со всего мира. Какой принцип отбора студентов?

– Когда я говорил с господином Бенеттоном, я сразу сказал, что сначала учиться буду сам. Первые студенты – это мы сами. Нам нужны те, кто уже обладает собственным голосом. Люди, которые не просто хотели бы стать кинематографистами или дизайнерами, философами, писателями, фотографами. Мы зовём их изобретать свои проекты, даже абсурднейшие, а не учить, как пользоваться камерой, как проводить линию, как чинить карандаш или разбираться в оптике и негативах. Нам нужны те, кто одержим своим искусством. У кого нет выбора, и он, скорее, будет голодать, чем откажется от того, что хочет сделать. Мы предоставим ощутившим в себе дарование возможность быть авторами – такую же, какая была дана мне самому.

– Но, наверное, многие из них уже считают себя авторами. Стоит ли их учить и – главное – как?

– Школьные принципы ни при чём. Никакого деления на профессоров и студентов не будет. Мы в одной лодке отправляемся в неведомое. А если вы спросите: как и что будет конкретно сделано, я отвечу: если бы я сам знал это точно, мне стало бы скучно. Важно, что господин Бенеттон и Тоскани доверились моим безумным идеям. Студии движущегося изображения, звука и музыки, печатного слова, массовых действ, фотостудия, продюсерская студия будут осуществлять различные проекты. А производственная дисциплина, сроки, бюджет – всё это даст нам шанс не просто подготовить кого-то к будущей жизни, но продвинуть плоды нашей деятельности в глобальный мир. Я руковожу режиссёрской «Манифест-студией», где будет происходить общих направлений работы. Это и будет моим манифестом. Только в тридцатые или сороковые годы для такого заведения достаточно было сочинить программу и на этом поставить точку. Но традиционный язык подвергся уничтожению, и манифест создается на языке образов. И структуру школы мы будем искать не просто в какой-то там идеологии, а в этом взгляде на мир, в драматургической структуре Массового Человека. Кстати, третья часть моего фильма «Накоикацци» стала называться «Путешествие Массового Человека». «Фабрика» создаётся, чтобы ощутить аромат будущего, чтобы подвергнуть нашу реальность сомнению. Чтобы понять, что нет границ резких границ между образом и реальностью, увидеть, как они сливаются в одно. Мы живём уже не в мире феноменов, а в мире образов.

– Ваш взгляд на мир изменился со времени создания первого фильма?

– Для меня этот мир кончается. Я молюсь о его конце. Не о том, чтобы исчезла жизнь, планета, животные. Животные – они как ангелы: у них нет выбора. Если мы не будем осторожны, то потеряем способность выбирать. Молясь о конце мира, я чувствую, что благословен будет тот момент, когда мы избавимся от маразма, который накопили за последние пятьсот лет.

– Вы имеете в виду годы, прошедшие после открытия Колумбом Америки?

– Да. Открытие так называемого Нового Света положило начало циклу, который, думаю, завершился. И мы на пороге открытия Нового Мира – оно произойдет в конце чудовищного ХХ века. Мы уже стали свидетелями не только гибели миллионов людей, но и исчезновения большинства языков на планете. В начале века их насчитывалось около тридцати тысяч. Сегодня – менее четырех тысяч. Теряется язык – теряется и образ жизни. В начале столетия на планете проживал всего миллиард семьсот миллионов человек – люди размножаются, как вирус, как СПИД, – население составляет уже около шести миллиардов (на сегодняшний день более семи с половиной миллиардов – прим. редакции). А к рубежу веков, вероятно, станет больше. Мы всегда пытались пробиться к истине через слово, а сегодня слово начинает отделяться от нее. Русский, английский, французский, итальянский, японский – любой язык теряет сейчас свою роль, уступая языку образов. Хотя образ не ведет к истине – это просто зеркало реальности. Здесь просматривается логика катастрофы.

– Говоря о катастрофе, Вы видите её в утрате языков, в демографическом взрыве?

– Нет, это лишь подтверждение того, что в ХХ веке открылся ящик Пандоры. Возьмём атомную бомбу. Было ведь ощущение, что мы с вами, наши семьи погибнут, страны будут подвергнуты бомбардировке. А я говорю: бомбу уже сбросили. Только теряем мы не собственную, личную жизнь, а то, что принято считать сутью и признаком человеческого существа. Если всё и дальше так пойдет, как шло до сих пор, то в следующем веке мы потеряем свои тела. Станем бестелесными сущностями. Превратимся в некие устройства, которые будут существовать вечно в силиконовой оболочке, если только хватит электричества, чтобы поддерживать в нас тепло. Вот, что происходит. Это гораздо страшнее традиционного описания конца света. Если бы действительно случилось что-то подобное христианскому Апокалипсису, мы бы хорошо устроились, с комфортом. Тут перемены, которых не постичь разумом, не почувствовать сердцем, они не умещаются в человеческом воображении. Грядет Новый Мир. Рискуя впасть в крайность, скажу, что приближается уникальнейшее событие: человек, возможно, уступит дорогу кому-то другому, может быть, механизму, техническому устройству. Человек вступил в брак с инструментами массовых технологий и уже не пользуется этими инструментами, а живет ими. Это новый образ жизни. Компьютер обрел собственный интеллект, и стало возможным всё. Знаете выражение: всё, что могло стать возможным через миллионы лет, возможно уже сейчас, вот за этим углом. Мы думали, что это случится через миллионы лет, а оно уже здесь, завтра. Вероятно, мы должны будем заплатить за такое ускорение самой человеческой природой. Нужно больше сумасшедших, которые могли бы это озвучить более ясно убедительно, четко. Слишком многие чувствуют то же самое, что и я, но утратили язык, на котором могли бы рассказать и объяснить это даже самим себе.

– Вы не хотите, чтобы Вас называли кинематографистом. Значит, Вы, скорее, философ, а «Фабрика» для Вас – философская кафедра?

– «Фабрика» — это школа онтологии, которая перепроверяет сам контекст бытия, определяет, что значит быть человеком? Установка, в том числе и моя лично, такая: мы живем в постестественном мире. Природа вокруг нас – декоративна. Окружающий мир – хитроумное изобретение, ловкая подделка. Мы не используем технологию, мы ею живём. От постестественного мира недалеко и до постчеловеческого, где мы окончательно утратим то, что принято считать сутью человека. Это уникальный момент, самый опасный для человечества с тех пор, как мы начали записывать свою историю. Не войны, не образование империй, не кризис окружающей среды: самое фундаментальное событие за последние пять-десять тысяч лет – это переход от жизни в природе к жизни в технологии, которая стала хозяином этой жизни. Глобальный мир, новая общность, созданная при помощи массовых технологий, — это новое яблоко грехопадения. И мы не только откусили от него – он стало нашей жизнью. Данный момент требует от нас жеста героического – взять яблоко и выбросить в окно. Обезьяна, которая надела виртуальный шлем и занимается онанизмом, — вот на что похож современный человек. Мы рванулись вслед за технологией, не представляя, куда она нас заведет, и счастливы только оттого, что вообще куда- то движемся. Если мы не захотим стать героями, то превратимся в придаток механизма. Нас соблазнит образ, совратят масс-медиа. И не вы будете их использовать, а они вас. Уже сегодня мы – инопланетяне на нашей планете. Мы живём уже не на ней, а в некоем синтетическом мире. Землю используем как источник ресурсов, чтобы было что потреблять, чтобы поддерживать как-то эту надувную жизнь. Живём, будто внутри зажженной сигареты. Но всему есть предел. Есть известный образ – вид на Землю из космоса, так называемая «голубая планета». Вместо знамени, вместо звёзд и полос, вместо любого знамени сегодня у нас новое знамя – вид на Землю из космоса. Для меня это новый символ фашизма, техно-фашизма.

– По-Вашему, нужна техническая контрреволюция?

– Нужно набраться мужества. Нужны люди, которые думают не только о том, как побольше заработать, которым наплевать на деньги. Которые захотели бы пройти через тяжкие испытания, чтобы определить, в чём именно человеческая сущность. Абсурдный и катастрофический век даёт каждому из нас возможность проявить геризм, если мы хотим остаться людьми. Искать эти новые имена, учиться по-новому видеть – достойная задача. Нельзя сдаваться под натиском Грядущего Мира. Надо отслеживать его истоки, разъяснять, что ставка в игре – сама человеческая природа, несовершенная, уродливая, прекрасная – уж какая есть. Необходимо нечто, способное тронуть сердца людей. Говоря о выброшенном яблоке, я не имею ввиду революцию. Революция, как Траляля и Труляля, всегда решает один вопрос: у кого власть-погремушка? А в накладе всегда кто? Народ. Я не про революцию. Я о проблеме основополагающей: как нам понять, что есть человек? Для меня это прежде всего означает вернуть мощь языка в постсовременном обществе. Мир, рождающийся сегодня, нельзя описать, потому что язык стал анахронизмом. Уже дети предпочитают машину образов – компьютер. Но в этом языке нет поэзии: компьютер не чувствует. Он только симулирует. Если вы полагаете, что конструируете нечто, создав программу, то это заблуждение. Так вы оказываетесь в Диснейленде вместо живой природы. Языки погибли, и мы не можем ни о чем говорить. Рассуждаем о смысле смысла вместо того, чтобы чтобы говорить о смысле чего-либо. Философы-терминисты спорили в четырнадцатом веке, сколько ангелов уместится на кончике иглы, — такой же абсурд.

– Вам не кажется, что опасности виртуальных пространств пока далеки от российской действительности?

– Я был недавно в Москве, впервые после Больших перемен. Меня потрясло отчаяние в глазах людей, такое отчаяние, будто всех богов Пантеона спустили в сортир. Никто мне ничего об этом не говорил: я сам видел страшную моральную растерянность – по лицам, по глазам. Я ходил на эту огромную выставку тридцатых годов, построенную Сталиным, что-то вроде советского Пантеона, и в этом храме социализма, в святилище – это бы и Ленину в кошмарном сне не приснилось – там сейчас дикий рынок, товары из капиталистического мира. Значит ли это, что в Россию пришёл капитализм? Нет. Капитализм умер вместе с коммунизмом. Но и Москва, и США отчётливо демонстрируют, что несёт будущее. Так называемая демократия в Штатах – никакая не демократия. Люди там несвободны: у них лишь иллюзия свободы. К этому идет и бывший Советский Союз. Я помню эйфорию, когда пала Берлинская стена: наконец-то всё закончилось! А на самом деле начался переход из коммунизма в Диснейленд. Я думаю, что Диснейленд ничем не лучше. В Штатах все молятся об одном: дай еще! Как будто, чем больше у нас будет, тем счастливее мы станем. У вас в стране я ощутил нечто похожее: отчаяние, отсутствие смелости, идеализма, жажду денег, славы, власти. У людей никакого интереса друг к другу. Никакой попытки возродить истинные ценности.  США и Россия в каком-то смысле уже подверглись атомной бомбардировке, уже исчезли. И не поднимутся до тех пор, пока не возникнут новые герои – масштаба Андрея Рублёва.

– Кто из ныне живущих художников Вам интересен?

– Я считаю своим учителем человека, оказавшего на меня большое влияние, — это Артавазд Пелешян, армянский режиссер, живущий в Москве. Потрясающий человек. Он даёт возможность увидеть и понять наш век. Сейчас он пытается сделать прекрасный фильм, который, я уверен, западёт в душу каждому и станет источником вдохновения. Но великий художник не может достать деньги на это фильм и растрачивает себя попусту, потому что не собирается вас развлекать. Нужно срочно организовать сбор средств, достать ему деньги на фильм.

– В общем, Пелешяна должен найти человек, подобный Бенеттону?

Да. Но такие примеры единичны. Мне кажется абсолютно уникальной ситуация, когда Лучано Бенеттон идёт против всех общепринятых норм и рекламирует не товары, а важные для него самого идеи. У него хватило ума понять: коммуникация – товар. Но надеяться на то, что другие компании или люди последуют нашему примеру, — это из области шаманских заклинаний. Для глобальных корпораций важны только собственные интересы. На людей им плевать. Бенеттон сделал самое важное, взяв в союзники Тоскани, потому что тот играет со всевозможными табу. Реклама с мужчиной, прикрывающим промежность, уже никого не волнует. Но, если показать птицу в луже нефти, страдающего человека или только что родившегося ребёнка, люди отпадут. В том числе и потому, что им, при этом, не всучивают никаких товаров. А для людей истеблишмента, задетых рекламой Тоскани, он что-то вроде дьявола. Побольше бы таких дьяволов, таких Распутиных!

– Если Тоскани – Распутин, то вы кто?

– Я здесь для того, чтобы испробовать новый вид деятельности, взяв в союзники то, в чём сомневаюсь. Чтобы жить парадоксально и противоречиво. Короче, попробовать питаться бритвенными лезвиями.

  • Публикуется по изданию: Журнал «Матадор», №3, — М., 1995
  • На титульной фотографии: Годфри Реджио / скриншот из видеообращения Годфри Реджио к зрителям и участникам 7-го фестиваля «Арткино»
  • Официальный сайт кинотрилогии «Каци» («Койяанискаци», «Повакаци», «Накойкаци»): qatsi.org
  • Официальный сайт фильма Visitors («Посетители»): visitorsfilm.com
album

Исполнитель: Philip Glass
Альбом: Koyaanisqatsi (Soundtrack)
Лейбл: Orange Mountain Music
Дата релиза: 24 августа 1983 (переиздание — 2009)

video

Видеообращение Годфри Реджио к зрителям и участникам 7-го фестиваля «Арткино» (рус. субтитры)

tags
Поделиться:

Оставить сообщение