Хельга Ольшванг «Окна для чтения» (избранные стихотворения)

0
Хельга Ольшванг Ландауэр – поэт, сценарист, режиссёр. Родилась в Москве. Окончила сценарный факультет и аспирантуру Всесоюзного государственного института кинематографии. С 1996 года живёт в США.

Стихи и переводы печатались в журналах «Знамя», «Новый мир», «Воздух», «Интерпоэзия», «ШО», «Новый журнал», «Modern poetry in translation», «Translit», «The Plume» и др., а также вышли шестью отдельными сборниками: «Девяносто шестая книга» (издательство «Композитор»), «Тростник», «Стихотворения» (издательство Пушкинского фонда), «Версии настоящего» (издательство «Русский Гулливер»), «Трое» (издательство «Айлурос») и «Голубое это белое» (издательство АРГО-РИСК «Книжное обозрение»).

Автор документальных и художественных фильмов (имя в титрах Хельга Ландауэр), автор сценариев, последний из которых — «Хрусталь» (режиссёр-постановщик Дарья Жук) — номинирован на соискание премии «Оскар» в категории «лучший фильм на иностранном языке».

Хельга живёт в Нью-Йорке со своей семьёй.

Читайте также: Андрей Тавров «Восходящие композиции» (стихи из цикла)


ОКНА ДЛЯ ЧТЕНИЯ

избранные стихотворения

***

Водит кругами собака озябшего там, внизу.
Не совпадают шаги и шаги,
Припаркованной музыки
после грозы
щебет, щелчки.

Мимо посольства и мимо опять —
те же бедняги:
кепка и спинка.
На тротуар, на капот,
капают люминесцентные знаки.

Да, лишь бы как это все скреплено, видимо,
все мы.
Рама и пристальной жизни пятно.
Есть — и спасибо.

ДВА РИТУАЛА

Мороженое

После школьных занятий
ниже ноля
огрызается медленная обёртка, жжется брикет,
поддаётся.
По зубам Антарктида первопроходцам.
Из меха на шапке Санникова-Мономаха
талый сахар сверкает,
из ледника бороды. Оторочены льдом ноздри алмазной горы.
Тает решимость Раскольникова,
усвоенное на брусьях и на козле,
на втором уроке, униженных и оскорбленных
капитал,
вкус аминокислот, солей. Тает соль на дороге
у остановки, люди косятся на «лакомку
за двадцать восемь» и на посинелых Лолит,
слизывающих
последние капли с ноля.

Папироса на открытом воздухе

после занятий любовью
после занятий любовью
условный повтор
выпускания пуха из наволочки — оболочки
призрак белого
флага после занятий занятий занятий любовью
военных действий
выдох ветвь пальмовая
передышка затяжка
«above you!»- напарник напарнику сверху кричит
распластываясь распадается дыма фигурка
на бессмысленность множеств
перемирие княжеств
испарина у игрока
после битвы
врукопашную крика
на чужом языке
священная папироса
полагается выжил и куришь ее
и выкуриваешь до окурка
всякий раз обжигаясь
приходишь в себя

ПЕСНЯ

Наружу ямой и чуланом,
вперёд карманом,
сегодня ночью глубина дном
высовывается над ровным

стыдом, наружу, чтобы выпасть
из фона вещи,
как звон из маятника, звонче,
как в тело — пропасть.

Сегодня пьяницы смеются,
из бонбоньерки
манят надкушенные дырки,
торчат колодцы,

а близкое уже не стиснешь,
провал, не троньте,
ку-ку, оно встаёт обратно,
часами настежь.

***

Стражник — отражение узника,
с двух сторон припадают
к смотровому глазку, никак
не узнают сколько осталось
поворотов ключа,
чтобы неволя совпала с неволей.
Рыба рыбе кричит
сквозь лобовое стекло.

***

Кудрявая, что ж ты не рада
веселому пенью гудка,
веселому трению ветки о ветку весной?
Советские саженцы входят в Москву, как войска,
и движутся вдоль окружной.
И всходят они, и вступают в права, трепещи
и радуйся им, как своим,
когда поцелуи скрипучие ловят тебя за плечо,
в сердцах обнимают живьём,
швыряют друг другу, в родной кислород
дыши, как лягушка в руке,
гудят тебе, светят, зелёный сигнал настаёт,
и враг выпускает врага.
И что же ты не проезжаешь на свет, как чурбан,
на песню мою не плывешь,
в плечо не рыдаешь?
Весна перемен, перемен,
и тело — последняя вещь.

***

…Офелию при этом, врозь
ногами, то в осоку прибивает
течением, то затмевает мост,
то свет смывает,

и сорок тысяч на одну невесту,
глазеющих, как на пожар,
стоит, пока она не быстро,
всем платьем раздаваясь вширь,

плывёт в реке — открытой Волге,
и щерятся братки:
живая рыба, истекая
влагой
у каждого зажата в кулаке.

Из куклы расходящиеся влево
и в право, погляди,
как хороши капроновые волны
на капоре,
пластмассовые мальвы, и водоросли на груди,

и кружевце на голубых ключицах,
и свежий лак,
и мушка над щекой — не приседая, вьётся,
но отлетит, когда
опустят верх.

Кому — Офелия, кому — косая Светка,
кому — Лизон, о, бедная сестра,
воняет керосин, венок, свисая с ветки
расходится, как пьяные с утра.

ЛЮБОВНАЯ КАРТA НЕБА

Поражение на востоке
обозначим красным и точками,
световую атаку — стрелкой гусиной стаи,
отступление армий — дугой подвесного моста,
и летит человек
в масштабе один к миллиарду, парашютист,
цифра на сером.

Центры боев и осадков отметим молниеносным
грифелем, а гарнизоны тепла — волнистым.
В линиях напряжения
звездочки,
это воздушная магистраль,
огневые точки.

Карандаш отсырел
у полководца туч,
смазан пунктир.
Линию обороны не может сигнал пересечь
моросит
морзе: повтор.

И я, распластавшись, как шёлк и ты, спотыкающийся в парашютных ремнях,
поражённые, сложимся как двойник,
сгрудимся, как вода.

ЯПОНСКИЙ ГЕРАНОС

Потряси так и сяк, постучи о ладонь,
и пойдут себе дальше частить

картотека секунд,
скакалка минут,
нить уто́ка и втулка,
суток ночные монеты,

раскатываться автострада,
болтая, расстегиваться проститутка.

Времени много, Тесей,
хватит на сон и
поездку, на секс и развязку, а много его и не надо.

Долго шёл лабиринт,
а станцуешь его как журавль,
и пройдёт
тишина заблудившихся,
станет тебе не заметна.

Сменишь постель, ремешок, батарейку,
сменишь на милость — гнев,
и потрясённые Seiko
восвояси пойдут, вперевалку.

Мало осталось.

ДАРУМА

…семь раз упасть
и восемь раз подняться вновь.
японский народный стишок о Даруме-кукле

Не трусость и не мужество

сохраняет и держит
неугомонного.

Может, два

предсердия эти как ведра, свалиться

не дают — одинаковые,

раскачаться на солнце.

И похоже, что так, и свою

но́шу снова и снова сгребаешь в сердцах.

Похоже, что так.

Птица. Птица

похожая на коромысло

зависает, зависла,

тяжек берег и тот и другой,

не утопишь рукой.

«Три зимы любил тебя, имей совесть,
третье лето пошло
и не сбросился ниоткуда» –

выстукивает телеграмму невыносимость,

сжимается, выпрямляется хорда.

***

я долго был на верхнем этаже
над зданиями зданиями рея
висела невъебенная дыра
и комариный рой и звёздное драже
раскатывалось в ней как малярия
в расплющенной крови
как понятое зло

Мне было нужно улучить
момент
его неподдающуюся точку
но дергалась смеркалось не успел
и лифт по стержню сдвинулся как зонт
на выходе маячила собачка
что понял то забыл

НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТСЯ

– Мой Фаринелли,
пропой опять, спать
хочу.
Мелодию подоткни с
четырёх сторон или
накинь.
Буду как бык, укрощён,
по доске сна, вздыхая,
ходить взад-вперёд.
Пой, кастрат.

– Ладно, спою. Будет тебе Испания, пение для спанья,
кум королю, буду я
петь тебе
колыбельную, Карл.

Убывает и стелется их разговор по квадратам ночных городков,
каждый встречный как тореадор
машет тенью своей на ветру,
каждый куст наклоняет рога, и цветущие ветки торчат из боков.

И когда зажигаются красные точки — в балконах и лоджиях для сигарет
завершающих, для сигарет,
как по нотам они затухают и вспыхивают,
утешают, горят.
Одолжи мне одну, позарез.

У соседки напротив сынок-аутист —
не притронешься, просит, читай
про того, кто боится упасть, но нельзя наизусть,
надо пальцем водить по листу.

– Если сон не даётся и ветер в домах,
и дотронуться больно
— зови,
это жизнь, Карл,
она как Испанский
сапог и
все больше мала
голове.

– Спать хочу, затуши меня, музыку не меняй,
положи на бочок,
мозг болеть
перестанет о нас
и доска подо мной
кончится, кончится,
наконец.

ОКНА ДЛЯ ЧТЕНИЯ:

Пробел и пробел весеннего таяния,
вертикальные полосы и колонны шума.
Под козырьками здешней галантереи, пасхальное мыло
в формах одного и того же кролика
умилительного по корзинкам зябнет.
На простой шпингалет
оба окна запираются.
Ни печати, ни камня
не приложено к солнцу,
но что-то оно не встаёт.

artwork

Фотоработы Хельги Ольшванг


  • На титульном фото: Хельга Ольшванг (из личного архива автора)
  • Официальный сайт Хельги Ольшванг: helgaolshvang.com
tags
Поделиться:

Оставить сообщение