гДети (поэтическая антология)

0
В следующей подборке представлена часть из антологии о Месте[1]. (Скажем пока) «Львовский вектор»[2]. Книга в движении. В работе. Растёт. Садом. С Вами. Если читать название «солов’їною » – пролистывая прописное «г» (город?…) — слышим вопрос «Де Ти?», т.е. «Где Ты?».

Посевной, сходный (детский казалось бы) вопрос «Кто ты?» даёт любопытную жатву: «патриот», «it-мама», «водитель», «українець», «музыкант», «Король Калифоринии» (это после мумми-чудо-цилиндра…), «мужчина», «явление природы», «Соколсоколянезабудка», «человек и пароход», «Вася с ул. Газгольдерной», «чистое сознание»… Так и с другими зёрнами («Где?»). Далеко не всегда это полностью свой опыт. Часто границы ответа очерчены местом прописки, прибытий\отбытий. Известняком памяти. Размыты, заброшены в самую глубь. Ответ «Дома» не обязательно связан с крышей, входом\выходом. Ещё можно услышать: «на подъездах к центру», «на 5-м уровне», «вернулся к «Пиру» Платона», «во Львове». Сад без оград.


гДети

(Ксения Агалли, Олег Богун, Гоша Буренин (Брынь), Курт Волошин, Алексей Графф, Сергей Дмитровский, Михайло Жаржайло, Марина Курсанова, Александр Марченко, Георгий Т. Махата, Марта Мохнацька, Ти Хо! (р-р.) муштатов, Янис Синайко, Ірина Шабайкович, Леонид Швец)


Ксения Агалли

Leopolis

мы выбегаем из наших башен
не успевая шнурки и пряжки
теряя запонки и турнюры
чтобы по щиколотку по пояс
стоя в дожде и плывя в брусчатке
скорей увидеть вот этот ветер
скорей услышать вот это небо
(оно тучнее, чем пажить пашен,
а он сытнее и слаще хлеба)

стоим и бродим раскинув уши
ломаем шею развесив руки
имеем цыпочки а не ноги

давясь от жадности воздух воздух
пихаем в правый мешок защечный
и в левый тоже пока не треснет

поймать ухватить унести с собою
нести и пользоваться и думать
держа в уме, братан, Лычаковку,
уже подступающую под стены

***

С. Дмитровскому

Ну как тебе там? – все время хочу спросить. – Уже наступила прохлада?
Это хороший холм, и в целом плевать, с какой стороны ограда.

С него грандиозный вид, хоть немного мешают деревья.
Ну и пусть, давай я тебе расскажу: там внизу арабская растет деревня.

Но зато уж дальше все можно прозреть насквозь: та, которая провозглашает,
Значительно выше арабов, и обзору ничто и никак не мешает.

Эти сахарные, цукатные, карамельные сады, они нависают вполне деликатно
И над дорогой, что юлит и виляет, и над долиной закатной,

И над туманом рассветным, дрожа под дождем неурочным,
И над гонцом опоздавшим, и над его сообщением срочным.

В полшестого утра зеленый светофор притворяется красным,
Притворяется вообще семафором, становится злым и опасным.

И, оставляя сады карамельные – а ты там внутри, наверху, в сердцевине, —
Я тороплюсь поскорее вниз, к морю, живущему на равнине.

К морю, которое сильно внизу, оно отстоит от гор, от нашего города,
Вот бы стянуть их вместе; но я могу и съездить, ничего, я не гордая.

А ты смотри внимательно, но при этом не бойся, уже ничего не бойся,
Вокруг дышит не кто-то один – дышит елка и ель и сосна и все острые их колосья.

А под ними дикообраз прошлогодние роняет иголки
И бегают серые худые лисы – а ты небось думал, что мелкие местные волки.

В общем, все кругом неплохое и полное синего и зеленого перламутра.
И птица, с которой ты уже попрощался, однажды забудет об этом
и вернется к тебе под утро.

***

Там. Там.
Там выходят погреться на солнце величественные скальные коты, которым люди приносят дань, с поклоном умоляя принять и не побрезговать. Там отважные трясогузки прыгают прямо под ногами и ничего ничего не боятся. Там самый главный йог стоит на одной ноге посреди песка у самого моря, а вокруг кишат голуби, ворчат и бормочут, а он вроде и не видит (а ведь, небось, сам насыпал крошек туристам на потеху, хренов Франциск Зурбаганский).
Там. Там.
Там мне навстречу однажды проехал человек на велосипеде, и у него было такое лицо, что я – – – что я чуть не заплакала.
– – – Вернее, я заплакала, и обняла его, и полюбила сразу, и он меня тоже, и мы прожили вместе длинную счастливую жизнь, и двое наших детей были умны и красивы, а пятеро внуков – красивы и умны, и еще успешны и талантливы, а один вообще родился с золотой тенью. И мы не утратили за долгие годы ни страсти, ни нежности, ни изобретательности, и понимания не утратили до глубокой старости, и утонули вместе, выйдя в море на яхте – в шторм, в бурю, специально, специально, не сговариваясь, и там обнялись и погибли – – – и все это за ту долю секунды, что он проезжал мимо меня на своем велосипеде.
Там.
Там серебряный ветер звенит и не утихает никогда, подпевая серебряной воде, и на закате в небе тесно от воздушных змеев. Там на горизонте не переводятся алые паруса, и бирюзовые, и белоснежные, и лиловые, сиреневые, серебристые, даже черные, даже бесцветные, даже прозрачные. Там живут рыбы и птицы и январские бабочки и кони и разные другие люди и еще Тристан, он тоже.

Там, внизу, Зурбаган.

Где мы бродим тут и там, по щиколотку в воде, глазея то по сторонам, то под ноги, подбирая и вновь возвращая морю разноцветные камешки, стекляшки, всякую безродную чепуху. «Я придаю смысл их существованию, я свидетельствую в их пользу, — говорит Матильда, — а то кто о них узнает, кто вспомнит, кто назовет? И получится, они тут зря болтались, никем не узнанные и не признанные». Я одобрительно помыкиваю, соглашаясь. Милые никчемные обмылки, улики, копимые в ожидании Последнего Заседания. Мы вас видели, мы вас трогали, мы внесли вас в Большую Амбарную Книгу Бытия. А теперь отпускаем на волю, идите и не грешите.

– – Мы продолжаем движение.

– – Вот идет нежный прекрасный юноша, по-французски подпевающий своим наушникам; вот толстуха в майке с надписью “Peace of Cake”, вот декольтированные старухи в цветочках и вишенках повсюду; велосипедисты, бегуны, ходуны, мачо, фрики, дети, собаки, пожилые пары, молодые пары – два встречных потока протекают друг сквозь друга, пронзают, обволакивают; вы – туда, они – оттуда, нужно сохранить общий баланс биомассы. Мы тоже тут, мы движемся, мы попали в ритм. Мы причастны.

— Вот сидят на корточках двое – и тоже думают, что они рыбаки. Упитанный парень – да нет, перерос он парня, дядечка – оттопырил руку с удочкой в сторону, вверх, и оттуда, сверху, спускается леска, на ее конце небольшая – вот именно – – точно – – да, небольшая рыбка, с детскую ладонь примерно. Висит смирно, почти не трепыхается; но при этом висит странно. Крючок выходит у нее не изо рта, как положено, а из центра брюшка, и мы с Мотей немедленно понимаем, что перед нами жертва обстоятельств — а не собственной жадности и прожорливости, как обычно. Проплывала мимо, зацепилась пузом, (будьте любезны) необратимая финита.

И вот этот дядечка, мужик этом сидит, значит, и второй рукой опасливо пытается теперь ее ухватить. Двумя пальцами. Как могла бы, допустим, нацеливаться на коробок спичек только что накрасившая ногти домохозяйка. Он подносит к обморочной добыче эти свои два пальца, почти хватает, тут рыбка слабо шевелит хвостом, и он опять руку отдергивает. И так много раз. Мы с Мотей замедляем шаг, нам интересно, чем же это все закончится, кто кого сборет. Но интересно не только нам. Помните, в начале прошлого абзаца было написано, что на корточках сидят двое? Так это не о рыбке шла речь, не она вторая их этих двух, не она тоже сидит на корточках. Рядом с рыбаком сидит его подружка, миловидная барышня (может, дочь?.. – – неясно как-то) и с восхищением следит за рыбацкими манипуляциями и эволюциями. Ее рот приоткрыт. В ее глазах читается: я бы так не смогла.

Мы проходим. Остановиться и таращиться как-то того, неловко. Мы только мечтаем обнаглеть до такой степени, только учимся. Но еще не умеем.

Unbelievable! – восклицает вдруг Матильда. Она стоит на кромке прибоя. Она выпрямляется, в ее руке половина пробки, толстой, не винной. Полчаса назад она нашла первую половину пробки, а вот теперь – вторую. Подчеркиваю – той же самой пробки. Одной и той же. Края разлома совпадают. Unbelievable! Мотя не на шутку потрясена. Совпадение, удача кажутся ей невероятными. «Ведь их могло закинуть фиг знает куда! Ведь я могла пройти мимо и не заметить! Могла не посмотреть на ноги тут, а посмотреть черед два метра – и тогда все! Ты понимаешь, что это значит? Нет, скажи, ты понимаешь?!!! Анбеливабл».

О да, я понимаю, что она пытается мне втолковать, вернее, о чем при этом думает. Она думает, что еще может встретить кого-то, кто ей нужен. Раз уж две половинки пробки так удачно нашлись. А ведь надежды с самого начала не было никакой, никто всерьез и не рассчитывал. – – Что сумеет найти кого-то — кого-то получше меня. Кого-то такого, на чьи поиски она давно уже махнула рукой, такого, кто бы смог и то, и это, и пятое, и десятое, кто бы восхитил ее и утешил, обнял и понял, узнал и простил. И сам бы навек восхитился. Вот это она к чему ведет.

Отсюда я делаю вывод: Матильдочка моя ожидает, что вслед за хорошими временами придут еще более лучшие и во всех отношениях замечательные. Ее представления о механизмах, управляющих мирозданием, как-то все же неоправданно комплиментарны. Обычно-то как раз бывает совсем наоборот.

Впрочем, посмотрим, как оно там выйдет у нее со второй половиной этой потерянной пробки. Хорошие-то времена еще не кончились, они все еще тут.

А, да, это еще не все. На пробке было написано KAVA, это испанское шампанское, мы с Мотей были на заводе под Барселоной, ездили там на специальном маленьком тягаче с тремя вагончиками по бесконечным погребам. А «кава» — это «кофе» по-украински, если кто вдруг не знает. Сотри случайные черты, и ты увидишь – мир исчезнет.


Олег Богун

***

Там де в стиснутій ноті землі затихає коріння ти помітиш рубець від сірника:
підняті стяги мовчанки вітер яких поміж нами відучора горять
Повитягуй їм ниті й сплети нам волосся на двох що буде найтоншим
Повитягуй їм ниті й скажи що це мить коли починається річка
Залиши їм співзвуччя в будинку якого ми загойдали зіниці
Де чутно лишень: ніч що димить на окраїнах сірки м’ячі що ховаються в ямках води ми які дихають легко

Подвір’я

Інакше, як на порозі, коли ще пунктирився зріз між походженням двору
у тім, що ми звемо надранком,
переверталися очі:
плато, де зістрижена ніч стає схожа на в’язня

Ще кілька точок в склі я крайній дім
і зважую з вікна
центральну цеглу

Ще кілька із пограбувань,
однаковіючих з початком територій

А весь грабіж уже чекає унизу
тут весь сусід
із скавулінням у корзинці живота

Та
відчинилась навстіж брама
пес побіг

Кіно

Струшують тих десятьох
що складають кістяк
на розі будинку
де річ розкладалася плоттю

й ти слідкуєш за тим
як вмикається в кожному фільм
у початках підвислого руху
як-то вцілілий удар по розігнутих «в»

Ти уже є задовго до росту
нізвідки
в серединці відсутніх
готових прийти
на кіно:

прекрасна ділянка позаду
притиснута в кут
розгортанням

***

Починати з кінця про неточний ландшафт:
вперше підстрілений дім
зустріч вікна
на очному каркасі

Два переходи
що співпадають у вихідному замку

Віч-на-віч
пів-лиця кімнатки
говорять про щось

Так в дещо сонливій опорі
новобудов
глухо скрипить
голова

Молитва

Залежно від того, хто входить
в цей зменшений ліс, молитву ми чуємо
злякано
й набагато пізніше
І зупиняємсь без себе
(самі лише: мох || мох)
І чути — спокійно — перш ніж піти — самі зграйки серця
що на ходу
мерехтіють так само:
туди || сюди — довгі,
як труп —
(продовжуючись
навіть
за лісом)


Гоша Буренин (Брынь)

***

южнее речи — лень и блажь:
где осы бьются в легкой склоке
да вишен важная картечь,
где соты носят в целлофане,
в корзинах шерсть, в кувшинах лед,-
овечий клок в хурме пасётся,
и сети вешают на шест
пушистые от соли дети.

***

немые скопища времён
скупые вольностью повторы
молчаний где, считай, имён:
престолы зимы да просторы

так мох ежом закатан в шар —
его не растолкует лето
не расколотит — и ветшать
колючка тащится по ветру

но свистнешь — вывалится слой:
столетье, колкая лепёшка —
и штукатуры ладят строй
шлепками извести из ложки

так до потопа — по весне
где обрывает сходни север —
толкни булыжник! боль в десне
качнёт дома запахнет серой — —

над хлястом волн свистит луна
и всадник гладя швы на меди
шершавой лестью валуна
клянёт мундир и просит денег

***

время терпко: тебя не промолвлю пока
обрастая налётом небесного мела
я ещё только свод немоты потолка
трилобитный початок соборного тела

время — сумрак и глина ребристых аркад:
снится холод под утро и буквы предела —
в голубиное крошево готики белой
замерзает твоя хрупколётная ка

потерпи! я вернусь говорить на века
всею тяжестью дней ударяясь о небо —
как растительно выгнуты здесь облака
и окрепшего воздуха выпучен невод

где растут имена как моллюски в садках —
стрекоза и печаль наша хрупкая небыль
что в крови шевельнётся сочащийся стебель
и отнимут рассудок цветы и река

***

вот осень, ангел, день какой уже
ни всадника ни зги в ее прицеле
ни сгусточка в сплошном туманном теле –
дышу в стекло живу в стекле в душе
в двойных крестах пометок: осень день –
который год который год застрелит
сорвав кольцо рванув затвор на зверя
храпящего в снегу в душе везде….

в душе в снегу охотники и сквозь
костры и лай – весь мир в утробной сфере
где крепкий сруб где дымный корень вереск –
он под рукой изогнутая трость
легко дырявит кальку дальних рек
как пуповину свившуюся делит:
вот край повис вот лист скользит неделю –
вот-вот и осень, ангел, воля, век

***

на дне языка в голубиных потёмках живого —
за земли ушедшей под воду голодной низины
отдавший и вязкую спелость инжира в корзинах
и сизый в глубоком глотке голубеющий воздух —

по локоть навеки в капканах слепой ежевики
родимых ежей пересчитывать — бывшая воля —
но выдрать из гнёзд позвонков где живое нервозно
первину от имени, ткань известковоязыких

в тени языка за раскованной косностью нёба —
гортанные дыры и чёрные сквозь ножевые —
какие миры вырезают дороги кривые
из круга камней и крапив перепонок и рёбер!

какие места! мы здесь чудом на дне побелевшем:
помёт на уступах и в корни ушедшая речка
и с миром совпавшие в сумерках — русло и рельсы
картина горы и гора над серпом побережья

***

хлеб зацвел; черствей шинели
лица скомканные спящих
я ревел; солдаты ели;
дождь шипел в угольной чаще
где протяжный лось дубами
плотный лоб чесал под пулю
заскучавших караульных;
танк урчал и пела баня

я слепой иглой еловой
ящериц на камне трогал
и проснувшись — злой, блестящий —
красный зев казал мне ящер

***

научи меня, август, морочить погоню,
выбирая тропу в муравьиную сеть, —
в капиллярную мглу, сквозь дозорную цепь
кроветворных осок и височных смородин, —
по молочным кругам уводи меня к броду,
где в тумане и лай захлебнется висеть.

ангел, родинка, свет, — им уже не прочесть,
я сыпучие буквы растряс, перепутал, —
дно откроется днем – нам останется купол,
но опасней, древесней коня и небес
он под утро во всем, где озноб, где он весь:
так укрой – покоряя, карай, — но укутай…

видишь – это туман, перепаханный в корень,
прорастает шпилястыми стрелками в день,
черепичные почки разбухли в воде –
но от каменной кроны к подножью колонны
три окна тишины, три зверинца кухонных
и еще три проема зерну долететь, —

где, дрожащая, в почве лежит моя тень,
где волнуется семя в родительном стоне, —
в тишине, в перепончатой мгле, в пустоте,
исчезая в тебе, оставаясь везде, —
я забыл тебя, август мой, я тебя помню

***

всё настоятельное — терпко;
я не забуду: шум, оса…
ты в складках дня и в стёклах ветра
земля в обводах колеса
где подобающее лето
подаришь — бесконечный сад! —
свои бинтованные слепки
снимая с выпуклого сна

сады притянутые к ушку —
шепни: и г о р л и ц а к р е к е
я помню: ты на полудушьи
качал цветы и серп летел
забыв запрет по-над макушкой —
но вот рука и дань руке —
ручное ящерка зверушка
и свет что вдруг и вдалеке

***

зёрна в глине как память початка —
затекающих дёсен зима
где тебя не хватает — ты там
где на оттиске полость и тьма
и луна на незрячей сетчатке

где отчётливо выпуклый март
или хрупкая рек распечатка —
эти зёрна и клинья брусчатки
и шершавых объятий дома

память клеточна сетчата в лунках
или просто не сходит с ума
что сегодня зима в переулках

что ладошка теплея сама
пять горошин оставила гулких


Курт Волошин

***

ось
снова не видно прохода
куча бумаг стакан льда
свет с целлюлозной пыльцой
часы очищают шкуру свою
копией сетки событий
кроватью привяжешь
в книгах свежесть
возврат приключений
чтоб побороть старость
новым

***

землетрясение
стакан движется опрокидывается
растёт пятно
новая география на скатерти
любит?
думаю что да
смотрю как рушится здание
одно за другим
и в обратном порядке
поступаю со зрением
как со старым экраном
с каналом
без сигарет забыл как наушники
люди пили зелёную настойку
напиток будущего
модно болеть диабетом и кашлем
только не старостью
только в парк
он не был зелёным он был тёмным
прекраснотёмным
под спущенными как флаги облаками
под лунными морями
ветки упираются в небо
я был спокойней удава
который мило спит возле фонарных
мачт
походу натрескался хлопьев
сел на лавочку
ногу на ногу
в присутствии красного цвета
жаль это была не трава
в присутствии красного человека
знал
что меня подтолкнут
и я полечу
и буду
долго катится
по толчёному кирпичу
по газонам
и лункам для гольфа
спросят когда я умру
лет через 5
вот тогда будет веселуха
главное
перестать думать
про
землетрясение

***

до рассвета ещё
топать и топать
просто стелить одеяло солому
обжечься и так только понять
что существуешь в снегах
возле себя
коробка тёмная где руки
исчезнут и совсем не нужен
таких как ты
не хоронят

***

в море покрышек
окно в голове
в жизни малых садов
за стенами столько глаз
сквозь холод и дым
запал с горы подадут
руку наверх серию взрывов
табурет наизусть
опрокинeт кинолог

***

в атмосфере густой
среди мхов
онемение
взгляд камень
венерианский ландшафт
будто бы всем
по барабану
бумага сгорает в руках
для других
тёплый чай тёплая ванна
просто сижу среди скал
сердце
оно растворяется


Алексей Графф

***

Где ты, серебряный мишка с пивным животом?
В ком гуляют твои потроха?
Можно за руку, а можно и без.
Вразнос. На запчасти.
Смутный сад, отдающий кристаллами, аки летом бесстыжим,
Уж заждался тебя.

Пили грим не вино вен.

In circus*

Эллипсоидные вращения на погасшем нимбе –
Так кружатся на смещенной оси пальцев жонглера.
Уравновешен твоим присутствием – на другом конце
Я чист, спокоен.

От плавных спусков и твоих излияний
(уединенность? непричастность?)
Меня укачивает.

Лик владельца не виден (едва намеченный контуром).
Возможно, его нет.

Наши тела перехлестываются.
При этом ноготками пальцев ног
Мы цепляемся за тонкий ободок круга,
Подпирая один другого
Тыльной стороной бедра.

В немом покачивании мы изъясняемся
Надорванными голосами мандолин.
Abbandono. A due.**
______________________________________________
* In circus – в кругу (лат.)
** Abbandono. A due. – Удрученно. Вдвоем. (ит.), музыкальные термины.

Лю

Мы любили спинами, по-дельфиньи,
Облекались в зонтики-невидимки,
Позволяли вишням цвести снаружи,
Опадать татушками на глаза.

Марш

Перезрелыми пальцами камыш ощупывает дно,
Тычется в жилища скукожившихся ондатр.
Пустоты и глина.

Бутылочно-мутной завязью покоится святость
(такой она мнит себя, такой видится всем – неприступной).
Но – ни шагу!

Местные нравы –
Где водянка расценивается как почесть –
Стоит ли ими пренебрегать?

Вокруг одеревеневшего камыша
Червеобразно снуют лилии.
Над приданым – в пригоршню ила – молебен.

Бравурное вознесение.


Сергей Дмитровский

***

Где зверь, который волка нам заменит —
достойно ли? — о, это не змея —
он движется, свободный от знамений,
по куполу копытами гремя!
Тот зверь, который волка нам заменит,
чья крепнет позвоночная свеча,
несёт себя у дна в кровавой пене,
по куполу копытами стуча!

Пока творец и будущее братство
грядут в скелетах постного труда,
сумел по крупу к шее подобраться
возница, прикусивший повода.
Он, как червец, на теле не заметен
в строительной и клеющей крови,
не стоит он и высушенной плети
из грушевой кобыльей головы.

В его мозгу повисла капля силы,
достаточной, чтоб выступить на лбу,
древесной пяткой вытоптать Эсхила
и Цезарю кольцом проткнуть губу.
И, где плодами вымощено зренье,
а девять городов — лицо к лицу,
скормить двоякодышащее время
дощатому, пустому жеребцу.

***

Город, который забыть меня хочет и пробует,
светел языческой костью и белой утробою.
Там, где на корточках лазает полый трамвай,
дважды аукни — и сразу меня забывай.

Будет на встречу отпущено время великое,
будем знакомиться заново целую тьму.
Если ты лесом — я буду твоей земляникою,
если любимой — я тоже тебя обниму.

Круглые кости твои, позвоночную готику,
рынок точёного и крестового крестца
я закажу повторенью, бесплотному плотнику,
всё положив на топор его злого лица.

Не пропусти надо мной ни одно равноденствие,
страшно-нестрашно, а станешь меня отпевать.
В белую пену блаженный Лычаков оденется
и заартачится темя моё целовать.

Ну, наклони ж эти брамы, катедру с часовнею,
в азии жарких кофеен я был тебе ровнею,
взял тебя — выпустил — взял и повис на губе —
вот и без памяти я, вот и память тебе.

***

Недолго нам, и все-таки дано
Продлить подарок, выдержать цезуру,
По возвращеньи пепельный везувий
Ударить о запекшееся дно.

Река словарь ведет за полотно,
Часы ложатся зернами на зубы,
Игла архитектуры из лазури
Выдергивает петлю и пятно.

Отдай меня: туда, где это все
Во рту глухая рыба унесет
За то, что в словаре душа возникла,

За то, что лес гуляет возле дна,
За то, что в нем святая земляника
Приподнята и дном обнажена.

***

Ветер катится по саду,
изводя себя трудом,
там, где нам остаться надо,
в небе яблоко, как дом.

с неба хижина упала,
а достанется кротам.
Не ходи туда, где правда,
потому что пусто там.

Потому что там, где сверху
пало яблоко и храм,
лучше пуганому ветру,
лучше правде, а не нам.

Нам — поститься на вершине
и обманщика бранить,
и ладонями большими
плод небесный хоронить.

***

Не тяжело ли, не холодно ли… — непосильно тебе и недужно
лета взамен по лоснящимся стенам нести караульную службу.
Это ли воля, где можно в воде оставаться подолгу,
видеть, как падает всё, видеть лист и жука и сосновую видеть иголку,
и ни за что из купели не выйти, хоть лето окончится ночью и градом,
хоть упадёт рядом ворон убитый и ворон поднимется рядом, —
будешь стоять, принимая то гостя, то поезд, по снегу ползущий,
в речке по самую грудь и по горло во льду, и в снегу, что повалится гуще;
руку не выпростать, только глазами ловить всё летящее сверху,
с красного клёна их медленно переводить на цветущую вербу,
с голого граба на ель, а затем ещё выше — на птицу,
остановиться на ней, и остаться, и с нею проститься.

***

Где огромные скопища зим
по горам собирают кизил,
там и мы набивали оскому,
потому что и нас повело,
где о крепость стучится село
и гуляет коза по простору.

Здесь язык о гортанное «к»
разбивался на два языка
и, встречая дичок мандарина,
обнаруживал бархатный мяч,
издавал удивительный плач,
чтоб за это его одарило.

Знаю я, что когда-то опять
мы пойдём по горе засыпать.
Я припомню — Вы только скажите, —
под каким пережаренным пнём
закопали мы руки вдвоём,
еле вытащив из ежевики.

Не предверье, которое дверь,
поведёт нас до самых ветвей —
это я Вас люблю бесконечно
высоко. И пойдёмте гулять
там, где камнем побитая речка
будет руку рукой заголять.


Михайло Жаржайло

ной

магічний реалізм перетворився на буденність
настільки що аж
атланти позлазили з-під балконів
і розійшлися по кнайпах
колони розгорнулися наче сувої
і з них також атланти повистрибували
повисипалися як жуки
трішки бідніші і тому кремезніші
та й собі пішли пиячити у стрийський парк
бити морду пам’ятнику яна кілінського
а каріатиди з горя стали невидимками
розтанули
хто у повітрі хто в камені хто у воді
а останні ті що йшли за своїми чоловіками
розчинилися у пиві та крові
кальвадосах та бурбонах
і в лімфі
а іноді в молоці

а найкремезніші з них виходили на 700-річчя
запалювали у руках роги тролейбусів
як бенгальські вогники

і була люта ніч
крижана заметіль
і небо згори наповзло немов металева губка

і снігом засипало землю до самого обрію
а кам’яні цеглини пагорба на якому стояло моє
всевидяче око
розбіглися як щурі

а потім коли танула країна немовби сніг
і прибувала велика вода
наш ковчег вознісся
на вершечку хвиль

а там нагорі його достоту шматочок мила
узяв на долоню
велетенський кам’яний янгол

комсомольськ-на-дніпрі

сад
трьома яблунями попідтинню
велсі сніжний кальвіль білий налив
молоді саджанці
яскраве чарівне наддніпрянське
черешня яку я знав як черешню
повстяна вишня і просто вишня
айва
алича справжня та алича схрещена зі сливою
просто слива
кизил
південна та західна стіни будинку
овиті кардиналом і королевою виноградників
дві груші бере бокс та улюблениця клапа
найвище дерево у кварталі вище за шовковиці і навіть тополі
горіх ніби зелена повітряна куля
що не могла злетіти
нависав над верандою

я пам’ятаю їх усіх поіменно
на дотик і запах
знаю що по-справжньому їх люблю
і вмію з ними говорити
і досі коли кажуть груша я згадую нашу клапу
коли кажуть черешня згадую нашу черешню
коли кажуть горіхи отже наші горіхи
черешня часто плакала
яблуні ніби молоді жінки з колясками
а груші з груш падали у барвінок і витікали назовні наче свічки
а горіхи з горіха розбивалися ніби хрущі об гасовий ліхтар

у високому шиферному паркані дірки від куль
однієї ночі в сусідів було вчинено замах на чоловіка із прізвищем батурин
стріляли з ґанку кулі пройшли навиліт крізь наш паркан
і крізь наш горіх що біля східної стіни
і коли говорять про гетьманську столицю
я думаю лише про горіх
кажуть
рани загоюються
але з року в рік як він жив і продовжував рости
осипаючись плодами листям і павутиною
рани від куль виростали разом із ним

і під ним невдовзі зіграв на справжньому саксофоні
вусатий дядько з кумедними пальцями
і золоте тіло інструмента було вкрите виразками і пухирцями
немов отворами від куль
і досі коли грають джаз я думаю про одне про горіх
у дворі я ловив величезних зелених коників
і дмухав їм до ротів уявляючи що вони саксофони а отже горіхи
і так вони росли стручкові немов квасоля разом із кардиналом
уздовж західної стіни

а потім одного дня мене повели до церкви хрестити
самі не знали навіщо але повели занурили у воду
аж так що й донині не люблю пірнати
мені дали хрестик котрий приємно холодив мої груди і живіт
коли у спекотні дні гуляв у саду
я любив гратися хрестиком
мусолити його пучками пальців
бо він був приємний на дотик
і це стало звичкою
способом зосередитися

а згодом порвався ланцюжок
але я не помітив цього
і за звичкою бавлячись
чимось холодним у себе біля серця
сидячи в затінку черешні котра саме заплакала
у долоні відчув гострий біль
за всіма ознаками схожий на смак недостиглої
проте солодкої груші

коли я бачу розп’яття
то думаю про осу яка мене тоді вжалила
коли я у храмі заплющую очі
то згадую тільки наш сад
а особливо горіх
рани якого і досі ростуть разом із ним

ной-2

магічний реалізм перетворився на буденність
настільки що аж місто за вікном занурилося під воду
мов прадавня александрія
і колони бібліотек театрів і храмів
розмокли як цигарки
розлізлися і поросли тютюном водоростей

атланти перетворилися на дельфінів
каріатиди на русалок
нептун з адонісом найнялися швейцарами
діана з амфітрітою стали покоївками
і кельнерками за сумісництвом
а ратуша то спливає нагору
то занурюється на самісіньке дно
наче круїзний підводний готель
пам’ятник івана федорова обрали мером
а пам’ятник данила галицького
став головним пожежником

а ти
мансарду свого польського будинку
забачливо перетворив на ковчег
і припнув на якорі щоб він не спливав передчасно
спираєшся собі на підвіконня
спостерігаєш за ними всіма
і так нерозважливо ставишся до усього
головне що день починається з хорошого краєвиду
і око твоє жалять
згаслі медузи небесних ліхтариків
та коралові рифи черепичних дахів

люди не мають значення
усі кого ти хотів би бачити вже на борту
кожної тварі по парі
кожної рослини по парі
от тільки маленькі рибки б’ються у вікна
як нетлі
і ти думаєш пускати їх чи не пускати
пускати усе ж чи ні


Марина Курсанова

***

Где же меч твой дитя и дитя
где язык коим слово не найдено
птицы вереском воском летят
от болящего до перекладины

только звука подвижная кровь
обнимает любого любимого
и пробитое сердце и рот
всё лишь для проявления длинного

Карпатський словник

Баяла, баяла –
чюкітно баяла –
шимбалу баяла –
шерешером баяла:
— Завичаю дихАння –

дИхання — босорканя:
-Градівник мой-мой –
богує мой-мой:
«Баяла-баяла,
чюкітно баяла –
шимбалу баяла,
шерешером баяла:

— Градівник мой-мой –
богує мой-мой! –
варуйся, тіє!..

Журавлі плИнуть –
година зміниться! —
як іде марот, а за ним березень!

Годованця вирощу-вирощу- вирощу! —
Звірак-вовкун,
звірак-вовкун!

А по полю тиша тай хвилею стелеться –
А з крила ворона радість тай падає!..

Звірак, Вовкун – мовч, мовч!
Бездно, бездно —
Бовч…

Карпатський словник
(аудіоверсія; вокал: Марина Курсанова, Андрій Явний)

***

В тени твоих русских глаз выращиваю кусты.
А как ещё жизнь вести, когда здесь и небо — мгла?
Если кто знает рецепт, покажите его лицо.
Может быть, жальювлеком, он поведает жизни цель.
Колонна, портик, свеча, кровь смешивается с водой.
В Афинах — жила молодой. Во Львове — была печаль.
Ежеминутный потоп забирает улицу в грудь.
Остаётся свободной грусть и от глаз твоих тёмных оторопь.
Уйдём всё равно врозь. Никак не привыкну, никак.

Выращиваю пока кусты тёмно-красных роз.
Это, конечно, не ты прищуриваешься легко,
садовнице с молотком не стремясь помочь с высоты.
Но ты, я знаю, стоишь за верхним балконом, когда
очередная вода заполняет город до крыш.
В каменных фартуках дев покачиваешь языком,
с фреской советской знаком, стоя по горло в воде.
И этот случай — залог земли, где каждый один.
Как будто на ветке, любим, вырастает красный цветок.

***

В океанских глубинах насосах щемящих ахейцы
гора лишь гора нас ровняла с улиткою неба над морем
горизонты смыкались что створки меня обнимая
кто терпел полный вал что бЕгом пробился в приливе?
Дага-даг-догадайся вдоль вод мы всходили к могилам
мышцы спины распрямляя особенно в области сердца
эта мова оттуда из так узнаваемой силы
соловьи не прикручены к пальцам шумеров ахейцев
словно соколом-рыбкой по спиннингу спетому в горло
солоней древних мидий о Пифия груди пророчеств
и случайнее рек или рощ воздуваются горы
словно рык или речь горячей диче и одиноче
дуга-дуг дуга-дуг дуга-дуг говори колокольчик
проглотив то ли звук то ли ток под звездчатой дугою
что от моря до моря и дальше за небо и тоньче
перепончатый спиннинг ахейский орфейский до боли
где драконья слюна что высокое синее море
запоздалые свифты зализные свитки языко
распустились до свету назвавшись прибрежьем и молом
обережно впуская задуманный зов самовитый.

***

Ясность понурого
дня между стенами дома
в чёрных, почти
негритянских движениях веток –
ясность отсутствия
тех кто любим по-другому
ныне:
спокойнее и навсегда – как по смерти.

Креп ослепительных дней
внедвижении сердца. Каждое дело
твоё: то ли чай, то ли дети – нежно
щекочет, как мята в губах у соседа
периферийное зренье другого
соседа. Ярость оставь, как и боль,
как и ужас при выгляде негра.
(Детская, помнишь, оставленность се-
рого поля). Вытолк из жизни – туда,
где конечное небо взглядом чужим
прогибаемо к центру, не боле.

Дача

Там, где пустота и свет неясный,
можно понадеяться с улыбкой
на беленый след, деревянный парус,
на легкое опьянение от удачной ошибки.
Не ушибись еще раз, душа,
если складки схватываются так неподвижно
в плавный непобедимый ландшафт,
не говорящий о скрытой опасности. Вишни
лопаются.
Улитка,
покачивая ногой,
выползает из раковины.
Вот, ненаглядный пастух, ты и вепрем как закричал! –
обеспечь себя травами:
мяты, душицы, мелиссы нарви.
Можно клевера.
Ты ли заметил, как отодвинулись
два состояния — смысла и сумерек.
Как это вырвалось влево от сердца, —
прянули в чащу мошки и буйволы?
Но там где пустота и свет неясный
можно — подумать.
Мерно покачивая
ногой,
сидя на
подоконнике в краске,
глядя вперед и назад —
на стадо
и дачу.

***

Скоро все успокоится, как успокаивается море, —
все-таки успокаивается.
Теплый хлеб на ладони.
Высокая тень от сосны.
Пряный месяц в воде.
Чувство чувств.

***

Переменить программу, выполнить эту жизнь
весело и легко — как будто выйти во двор.
А там — песочные ламы, призрачные пажи,
еще — молодые бури, еще — голубой зазор.
Выкипая наружу накачанным голоском,
удлиненными мышцами, чистым выдохом сна,
встать под небесным душем, под световым углом —
и тут же подняться выше, чем было дано знать.
Может быть, я растенье из космических чащ,
занесенное снегом в европейский пейзаж —
а может быть, новый тренер, подбадривает, крича,
внутри головы и тела, новый даря этаж.
Снег ложится на руки, говорится легко
на незнакомом русском с английским через одно
(маленькая подруга из минувших веков
в режиме перезагрузки смотрит через окно).


Александр Марченко

***

И можно
лёжа на любой земле
глазами к солнцу и раскинув руки
знать, что сейчас под этим самым солнцем
никто на свете больше не далёк

на «Л»

мне жаль того что — «л»
мне жаль того что — капля
того что колется
и льётся через край
слеза покатится
и зря покажется
что имя есть тому
чего мне жаль

я клялся, тлел и клял
я клеил слепки к свету
во глуби голубел
и плавился в пыли
я обживал как степь
сиротства километры
и письма
сочиниться не могли

я каялся и лгал
и лун среброголовых
без счёта променял
на утро и восход
что есмь? — гляди и льни
а прежде было слово
сначало было слово
и полёт.

***

І став я думати. Про все. І як насправді
вдавалося, то ті думки, як струми, —
потоків і річок, гірських і дольних,
крізь кригу, водоспад і тихий плин,
крізь повінь та невидимий початок —
усі текли і вeли, і впадали
у озеро — у «я тебе люблю»;
у море — світ оцей.
Прости до завтра

Всё Ещё

Всё ещё эхо
Тлеет между холмами
И венок цвета дум
Выплетаясь из крика в закат
Всё ещё колесо
Обронившее ось колесницы
Чертит эллипс в траве
И никак не уляжется
Всё ещё
И веков водяные круги

***

… не знает день, к исходу где причалит он.
И волны бьют в шатёр бетонный под луной.
И песнь проклюнулась в яйце отчаянья.
Немая страсть –
смотри, как умирает –
она чердак разрушенного дома,
до основания, до камешка, до края.
Мне так знакома
жажда не упасть
чердачной балки – крепь твоя, абсурд –
когда ни стен уже,
ни окон в этих стенах

Детству

— То дорого, чего немного, правда?
— Правда.
— Меня так мало. Почему меня не любишь?

Не отвечай ему. Он вырастет поэтом.
Уже – поэт. Не смей,
Не отвечай.

***

…иногда крестьянские танцы происходили
вдоль по дороге из одной деревни в другую.
Б. Яворский

Иду и танцую
люблю и танцую
смотрю и танцую

по пыльной дороге
весёлой дороге
вечерней дороге

и ждут меня там ли,
куда я иду,
или там ждут, откуда?

а может — дорога
а может — дорога
а может — дорога

а ждут меня? или
я сам ожидаю?
чтo даль? — зазеркалье

иду и танцую
люблю и танцую
смотрю и танцую

Смотри Туда

Испанская гитара
дрожит от подземных толчков.
И штукатурка со стенки:
фламенко, фламенко, фламенко.
Вытянувшись, вскинув кастаньеты,
вздрагивает в танец
ось земная.

*
Радуга, радуга, солнце и тысячи лет…
Радуйтесь, дуйтесь, миритесь, играйте,
сочитесь сквозь почву.
Будьте благодарны
в воронках городов
карманным ножиком орехи раскалывать
и рук не отмывать от зелени.

*
Ночная птица на карнизе чистит перья.
И, значит, что её придётся видеть.
Побойтесь магии
и отключите телефон.

*
Отрочество, долговязый вопрос –
на перекрёстке загвоздка.

*
…и до плеча дотронувшись, осадит,
как апельсин на скатерти ночной…

*
к застолью, к любви, к молчанию,
к спорту, к рождению, к дружбе,
к проводам, к началу спектакля,
к прощению, к поезду –
КО ВРЕМЕНИ
Хорошо бы, для опоздавших клавесин.

*
Вы ночью один среди холодного поля,
идёт снег,
и над головой висит фонарь,
ни к чему не подвешенный,
он освещает квадрат земли –
четыре шага в длину и три – в ширину

Эта холодная комната без крыши и стен
через которую идёт снег
неизвестно откуда,
есть самое страшное,
что я могу представить себе сегодня,
переходя через мост под дождём,
глядя на освещённый дворик.

*
…этот день этот день этот день –
И весь день,
как сонатку Кулау
через ноту фальшивит

провинившийся среди каникул
пятиклассник, и окна в двор: …

это что это что это что ? –

как барабан веселится
или вагоны на стыках:

пустота пустота пустота.

*
Раковина служит пепельницей.
Дерево служит стулом.
Золото служит богатством.
Курица служит мясом.
Кто вы, кто служит людьми?


Георгий Т. Махата

***

Где вы оба находитесь!

Что делаете!

Находчивый сынок по нету

Театр у микрофона:

Небраска аркан зас
Или нойз или
У вагончика элли ось
С колесом

В воздухе нет необходимости

В точках опоры

В росе

В агитках про БАМ
Дорожка из толчёного кирпича
Начинается в стрыйском парке
В случае необходимости
Выдернуть шнур
Взять молоток
Разбить стекло

Если разлит горизонт событий
В дУше

Если можно – пою песни
Громче затем тише

На рассвете перерыв

Ото сна в момент смрт
Кто-то с фонариком
Возле брошенных досок судьбы
Диван восток гуттаперча
Школьные маты
Набиты конским ворсом
Воздушна тревога

А мне из-за гардин
Кто-то вползает в торнадо
Тетрадкой
С трудом представляю
Аппликация перьями
На севере

Не заметил бы мой краешек
Не заметил бы дно моих
Окон

Матовые листы
Воздушного спокойствия
Начиналась

Задача с «дано»
Потом появятся трубы бассейн
Космогония жертв и обменов
Литеры «А» и «Б»

С припиской

Где

<>

И по сосудам
пойду-потеку,
Ещё
не слыша сердца
Как прибуду в тундру,
В этакую штуку,

Где
у синиц не жёлтый —
Коричневый пульс,
И обращусь
в Север!
монетки…
монетки…

<>

нет цвета у стихии
и даже волны утонули
не двигаясь
плывёт в глаза
нас видишь обманули
а сталь за горизонты не ушла

оранжевое фототело в бронзовых тенях
разрезано
слова и строки обыщу
а ты почти найдёшь стрельбу
и бронзовый авианосец
который через час

исчезли

<>

командировка
в течение
в глинобитный лондиниум
небо копеечное

на сцену где руки по швам
волчка
( и волна и частица
и сам капитан )
протиснуться надо бы
через термитник
крут < ясь

А > V

всё заставлено
(мотай на Сириус)
жёсткими стенками авто
они то выгиб то изгиб
без сна
набедренну повязку
хоровод пожарных
доклад:

в саду посадки огнь-догонов
полёт конусов
на карте (где осадки)
центра
в планшете кожанном

мелея — рис. Лица


Марта Мохнацька

***

в совершенстве
владея
механизмом
моделирования
не бояться
даже чувства
страха
предугадывая
собственную дрожь
кем была
эта жидкость?
кем была
эта плоть
из которой
сочилось?
границы
жалкие
черта зашифрована
в кнопке
кнопка
искажена
дрожью
кнопка
умножается
изображение
дрожит

***

ти забуваєш
моє ім’я,
бо тобі зручніше
називати мене
Карфаген:

ти грабуєш мене —
розорюєш.
ореш мої чорні
груди плугом —
розорюєш.
посипаєш мене
морською сіллю,
бо я не знаю
про загоювати,
тільки про
ятрити.
і нічого в мені
не виросте:
ні трава, ні бур’ян,
ні солоний кристал
слова «загоювати».

із роз’ятренням,
твоя Карфаген.

***

я — горіхове дерево.
стояв і думав,
чи йшов би я,
якби можна
було йти,
чи довірився
би я крокам,
як довірився
жовтню.

мою нічну
дерев’яну думку
змінив ранок,
в якому я
прокинувся
без листя.

***

спраглі заздрять голодним.
у спраглих є тільки простір
і таке ненадійне сьогодні,
і єдина надія на постріл:

на останній набій у ворога,
на останнє прохання до друга.

коли світ покривається мороком
і на спраглого зводить наругу,
то він так жадібно молиться,

щоб жалю не забракло другові,
а ворогу — вистачало люті.
а таким же спраглим — сили,
щоби знéсти свою покуту.

***

…кадило світанку роздмухане
в селі чутно хори півнячі.
а мені б дочекати півночі,
щоб забути, що вмію слухати.

а мені б дочекати полудня,
коли сонце ще не надкушене.
я тоді поміняюсь душами
з тим брехливо забіленим голубом,

що щодень у вікно прочинене
вносить чорний ковил неспокою.

а годинники й півні цокають,
мов вістують про день причинний.

***

Весна виникала, де тільки могла…
Ю.Андрухович

Весна виникала, де тільки могла –
скажено цвіла на дахах, в черепиці,
здіймалась з асфальту. І згустки тепла,
мов ляпас, вдаряли в сполохані лиця.
І буро-срібляста реакторна мла
останнім метеликом липла до віт,
а Прип’ять узріла горілий графіт.

Займалося все: від торфовищ до трав.
Агатові зернята страху посіяв
цей квітень – незграбний аматор розправ.
Розстріляні хмари чекали Месію.
І дощ неіснуючий травень стрічав.
Цей дощ ірреальний не робить калюж.
Й Месія не ходить туди, де Союз.
Здичавілі собаки блукали, мов тінь,
шукаючи здобич або дитилін –
ніяк не дозиметр. А десь гвинтокрили
вантажили землю, пожежі гасили.
І сміх сардонічний якийсь мародер
незграбно зронив у порожній хрущівці,
згрібаючи книгу, на сотій сторінці
розкриту. Залишену. Ніби на смерть.
Хрипкі голоси і червоні обличчя
та душі у тих, хто боровся із цим.
Аморфність, примари і візії глибше
від страху забрались у мозок, у сни.
Ні запах, ні колір, ні голос, ні смак
не свідчив собою про тліючий ризик.
Лиш білі знамена гардин і карнизів
здавались на вікнах. Лежали навзнак.
Весна виникала із гамма-проміння,
із сірості трав, із отруйності стін.
Весна виникала, немов божевільна
аж поки реактор… і Прип’ять… і тлін…


Ти Хо! (р-р.) муштатов

***

где хорошо – проЩавель такоВых -Од-
и-Нако- вален- ки-ли в досКу- деС-
ниц гостю топлив – только в пропись комПас
по расписанию летнему

ВдоВоли вдоль
(
а после – коньки полонянок ?
всем что было под быстрой рукой
роспись сторон
или гривы хранили дождикость на сколах

рос в о б а конца
(
пёс догонял
и смотрел осыпаясь набором равнины
ртуть прописным но сверхновым курантом
(
в РАЗводах н е б ы л о времени

и велиЧин
или зоркому льду разговорные поймы
преступны проводке
шёлковых книг и попутчиков
(
РИТМ СО-ВПАДЕНИЯ

ратью сВойстока и дельты назад
персия вспять
а сквозь панцырь – капЕль
я не велел не валет оку-ппаций
(
только смотрел

г_де_ре_во_сток? ( сказ*

твердое облако
вынь изо рта и на скатерть сливовое
за косточкой костойчку сообщений с камня на камень с ветки на ветку
сланцы когда виштасна
(
принял истинную веру ** произошло
невероятное дотоле чудо
все домашние и дикие животные вдруг пустились в пляс перед уходом
оставил на парте диктофон ( или тазик
(
вместо себя ( урок – не тупая информация
есть в школе особая карта с лампочками
когда тронуть надпись то загорается населённый пунктир греет всех нет
но дома есть слайд-проектор
(
с пальмами и пузатым полинезийцем
разлилась кровянка и спешится папа
споёт что-то про дикие запады раскачиваясь через глоток зачем шестами
лупить по ручью сплюнув лингам
(
он не крал не обманывал дарвина
славист но за вечер так и не смог
понять разницу между “хуёво” и “охуительно” после погреба и снеголавины
долго стоял в кондитерском
(
2 часа прямой исландии стёрли язык
простой набор событий длил холмы
и забыл как “овсяное печенье” будет вслух стоял мычал не мог выговорить
в “сквозняке” ***
______________________________________________
*сказ(укр.) – это вовсе не то что под гусли цимбалы кантеле раскачивателя
сказ – то от чего прививка после укуса

**в знак того что согласен что заратустра зараз посланец

***проходной гастроном в центре Львова

поверхность проверок

( фрагм — ы )

Лёне Швецу

(
саднит солнце
( ——— ( ——— ( гончарны шаги — берег переносной — поезд отстал от нас — от деления связей — грибниц ибн поедом — вСадник с клыками в могилу ивов лук загадюкой горюя — се
стра его монгольская монахиня говаривал отварами посол пехот ( орЁл в берлоге: «торфяные болота сгорают годами нев_и_дно скорей со_держава колЁс середина всех книг п о п у т и ( ——— ( » з е н т о » — ш е й н о е с в я з у ю щ е е м е ж д у в с е м ( — — — — — ( у зверей — экскурсия на о д н о м уровне голова с сердцем проточны ( помню после ( курс-ив ствол спинной во иг-рушках ел- овых ( крестовины с песком на ногах отсырели зачем-то:» по цепи всЁ кругом не ходи» ( — — ( в лоб — закон оборон — от кого? — соляные бай-дарки горючи ( раз базар ( ——— ( ——— (
линька линзы
(
без изоляций
( ——— ( ——— ( врач врат с противнем прописей ( вместо шапки — кружок для посадок ( верхний парашютист не увидеть не сможет ( в д р у г вспомнил к о л ь ц о ( надо дЁрнуть за кольцо улов случается твой рябь гспд., ( только не стоять на месте другой вещи ( иначе ры-бачья нагонит трещина в зеркальных мехах иерархий напутанных ( коле горка фигур поме-няется форма порога учтив маховик ( челядь сверху мнгновенна ( ——— ( ——— ( выйти из бочки ( ——— (
когда вволю волны
(
осада вод заполночь
( ——— ( ——— ( 0 часов 0 мин. поля заполни ( с окошком клинков со слухом улова алфавит с кожей пьЁт в месяц рюель урожай знахарок ( — — ( моток с востока и н о ходишь охотой раз дети из верхних разеток подземным арканом оленя срезают до синих таблиц ( вплавь разде-тый как север у тополя тяготение мет-Ели с пальцев палив живЁт за проводкой зимы
( — — — — — ( боком тройня ( назад же выходит лиса-сухебатор бумаги со-рта обрусев и слово — не олово ( мало ли стойл ( с в е т теснЁн и гниЁт с головы т.е. берег у опытных песен в ка-бинках гранита ( — — ( или не с той ноги пил выпарь разведку растений и вода бяше да- лечет-риЖды на дню принеси и тако на де нь поливаше главни ( ——— ( нас-секомое клали в гроб-картошку в колясках ступенек в тулу -пе медвежьем невеста сферы не расколится чужакам рукава прибоем ( — — — — — ( невладах с лаской самокат опоясал на мотив черепа столицу — ( всЁ плоты тепла но не руби на цепи ( ——— ( ——— (
у -тре -вожны опоры дыревьям
(
морю -циркуль ?!
( ——— ( ——— ( они обе -лиски — в кульках силы бойниц + в школе грозди — оценка — цоколь к st-акану езды из огнив лопасть грудь уче-ни -чья з а п л ы в ы ( — — — — — ( год-группа А II от Rh п о л о жит Е л ь н а стигМатематика ( торги добротны ( не тонут когда в с ю ду д о м а !( от круглых прививок балконов как бубЛик ( ——— (
новый танец «иголка»
(
поверхность проверок
( бумага налипла к руке нарядным хлеб-перевязкой ( клювов пучком с края прорв ( вверх со стола бортничество ( поверхность проверок ( сбросила молодца в воду с обрыва ( только плыл и смеялся ( ——— ( возможно струны укрепляют форт ( ——- ( на небе есть созвездие дзю ци » винное знамя » ( переносной подлокотник не есть знание чего-то особенного что никому не известно напротив все кожи сидений то что точно известно всем ( ( затем в запус-тении ( узкие рукава для езды высокие сапоги для хождения снять шлем и дичь зевакам по-вод мыть голову по траве ( не есть атака рукам обувка во рту синяя шапка мешать сверху вниз с башни лодок ( ——— (
выбивалки снега навстречу
(
е щ ё лео -нить
единит скорость гона с кат-ком мифологий ( конь -ки — ли с наживкой — вуй фигур научат-выловят мн. не -у -язв -и -мост ьперекидной когда чуть впереди от себя ( — — ( главни клеток гостинца ботаник прОвалов посадка-лобзик ( лаз -точка кровью пернатой эстлянДии в 2.000 тыкает лье подведЁт: ( » вот спинной дюйм для вся- кой разведки настенной ( » вот Кай — Прист -ав с крылом-молотком ( » вот двериных глаз-ков хороводка непрочна ( ——— (
до протубе _ранца протоптан
(
с ив
( ——— ( ——— ( смотри мама с марок ( альбом с видами молний ( курорт не взведЁнный и нощьно идЁт битва бирок ( когда с горки горла все мускулы — мой муравейник не парн упа-дать во испанью когда флаг расстЁт то по-жар_т-рае_кторий: «здесь всЁ время ( явка другая документальн. киноварь 3-я сепия про шелест с кольца ( — — — — — ( мужедрево по небу в каж-Дом и титры уТра- вли толкают словарь ( …больше солнечный удар, чем книга … несконеч-ная станция ( — — ( свет р е з и нов в моем знаменателе птичьи лампочки заменяемы трехко-лесная роза на ветр…- мягкое излучение рекоделья с орбиты готовность в_д о с к у ( ——— (
проза просек
(

***

…где м е д л е н н о з а н о в
в вероятность мишени-меня
рукомойник до-Мов не имея имён
п- сам СТОЛица -изДат
сиречь прятки кольчуг
рад-и-ус старше санитара лесниц
(
не гадит загадкой
с шеей патента крапив чист
дым-изумруд с хат а думает л ю д н о
над уровнем молча
(
с обоиМо-нах-одка:

КНИГАВУПОРПРОВОДНИК

камень свой-в-доску отверзья реликтовы
что им в двух сериях мёда страницы
только эпос-кольцо
не с арен-циркулярок: » ты записал ?
сам шипам хоровод
сильно с дрымб пассажир полыньи
в 69 ударов память сер.па
единожды спуть гардарьиками гидро
(
запись

\ не интересно \

дельфином умеет дугой
(
из одного вволю вволны

ПРЯМО ПОЙДЁШЬ

пожар легче

в день солидарности
в день когда из перевёрнутых
кораблей выпали выкатились
нам под ноги все запасы
арбузы библиотеки совки
мётлы коробки детская мебель
брикеты торфа мячи в день
когда люди ушли
оставив дублёров-собак
охранять магазины жилища
и склады

всё что выше
осталось не стёрлось

приходили царапать клыки
по пояс?
избирательно грызло скоростью
ветра дождём?

на уровне щёлки
на пункте клика хрусталиком
остаётся:
«пожар легче…»

чуть ниже (еле видно):
«…предупредить…»

дальше ступени-слова-
невидимки (едва угадать):
«чем погасить»

ошибка памяти ( стирки и морзе

плановый праздник
фасадов хранения
(
бездомные
флаги стучатся (по швах)
в землю
в глубь моряка в тонкий пирс
просят впустить
ветер
принёс птичий корм
случайных детей с молотками
(
время скворечников
гнёзд на полях под контролем
ячеек с вокзала
чай через край
(
море за каждым углом


Янис Синайко

***

город шито дрожащими нитками

люди движутся продетые в ушко сердца

***

в большом физкультурном зале без окон

пылятся мячи условных размеров и массы

когда-нибудь люди вырастут научатся с ними играть

***

слова оставленные в подвале
или же попросту редко употребляемые
имеют определённую склонность к ранимости
чувствуя что о них забывают
сразу становятся мотыльками
неустанно парят вокруг черепа
исключая возможность опять очутится во рту

***

птицы срастаются
в глубокой общей утробе
щекой и коленками
иногда до самого сердца

***

тело света провалилось в комнату

громко
казалось, оцепенело от смерти

потому и осталось. темно

а тогда появлялся мальчик
с улыбающимися руками
хватал за щиколотку

и делал тихо

***

ходила на базар
купить детям кукуруз
яблоки, соли

купила

когда небо распахнулось
упали тяжелые волги
не смогла увернуться

вымерла. голодом

плакал

***

лицо гнездится
артикулируй запрос алфавитом глаза

приближение
довольно точного слова

памятью птичьего горла
раздвинутся

***

проспект-кишка
мясная начинка хрящи железные

натолкаем туго

выпьем заревём
гордости спусковые
УРА

54: обусловленное

*
систематичность предметного разграничения
прерывается выковыриванием линзы.
как только ноготь сплёвывает остатки глазного вещества.
при повторном вскрытии зрения окрестности обезличены,
тотализация единицы аналогична свирепой четкости вспомогательных тел:
наблюдать разворот существ как сумму вспышек цвета,
обволакивающую каждый капилляр, каждую грудку белка вплоть до
остановки памяти.

*
отсюда мир обозначен топосом попугая.
рваное ускользание констатации в сторону уха, that have been chopped
by screensaver’s angled light. child paintings. wall demolitions. за что можно ухватится.
dots dots dots dots dots dots dots dots dots…
пуповина лица отсекаема прочь посторонних свечений. кукожится.
завязывай. видимо.


Ірина Шабайкович

***

Ранок приносить хороші новини – не спи;
не зможеш прокинутись – з очима закритими йди
під знаменами із холодних тканин на балконах висоток,
поміж чорних птахів, що обміняли гордість на корм;
доки сили висипаються з тебе як пісок із мішка.
Як без цього пісочного сліду знайшла би шляху додому?
Геометричних будинків тобі одній видима кривизна
збиває зі сліду, заплутує думку й дорогу.
Аж ледь чутний шепіт зсередини продиктує таємницю війни,
а ти – спробуй-но втримай його у собі, донеси до весни;
там і гляди – насінням розродишся буйно,
що зі снігом останнім сховається в землю – на потім.
Вхопи і тримай і повсюди з собою носи,
має стати найнадійнішим із твоїх починань.
Увечері краще не залипати в павутину із мрій;
не зможеш забути – з очима відкритими спи.

***

Рідко якої машини
тоновані вікна, окуляри людей
чи поліроване скло магазину
покажуть тобі себе.
Частіше ввижається
двоголова істота, тварина
чи просто безлика сутність,
що із правого на ліве око
почергово змінює фокус.
Вібрації в кожному атомі чорного скла.
Їх видно, їх чути,
їх дзвін голосний заглушує все,
для тебе важливе.
Холод і жар з протилежних сторін
пускають по тілу хвилі.
А цей хтось із разюче чорного скла
поверне до тебе шию,
і по безликого мідних губах прочитаєш:
Вибирай один світ –
серединного шляху немає.

***

Під стукання чарок як копит гарцювання
розмови мутні і темні;
Неохоче розпливаються по нічних тротуарах
продавчині, сантехніки, зеки;
Собаки з незримих кліток своїх
зриваються криком на п’яних,
на вулицях, що скоро зникнуть із карт.
Не з нами, не з нами, не з нами…
І жінка, що лагідна і завжди розважлива,
віджене злих і добрих духів
і замість них сяде тобі диктувати
мрії й плани у ліве вухо.
Будуть кава й коньяк – противні як ліки –
за рецептом, кожного ранку;
І новий день свинцем накриє повіки.
Не з нами, не з нами, не з нами…
І поїзд чужий набиратиме швидкість,
коди обабіч: графіті-паркани;
Поїзд з людьми, що хотіли на Південь –
з ким же, якщо не з нами.

***

А чи плакати,
коли життя затягує в петлі кінцівки
і от-от розірве
на чотири сторони світу?
Бо сама не володієш даром
остаточні приймати рішення.
Або ж через двісті років
в кінному екіпажі,
об’їхавши королівства,
луки й поля,
накричавшись на карнавалах
і на селянських повстаннях,
очевидцем заставши
народження, смерті й вінчання,
сірим мокрим світанком
проїжджати це місто.
Прокинутись
від тріскоту підков по бруківці,
на площі побачити власну страту
і розсміятись?

***

Минуть роки, може століття, і хтось повернеться в ці дні
в надії тут знайти причину нової світової війни,
бо повірить, що всьому виною ми. Як і мільйони йому подібних,
вони завжди обирають гірше – Арістотеля, а не Платона,
плутають слово людей з словом божим і спалюють тверезих у вогні.
Більшості з них пощастить, і в ході чергової війни за мир
вони впадуть під кулями до того, як зрозуміють, що були неправі.
Натравлений червоною ганчіркою натовп перемелюватиме незгодних,
впевнений, що на його жорнах крутиться світ.
Відьма подасться в гори, серед ведмедиць і воронів винюхувати «своїх».
Впізнає, і спокоєм по зіницях розіллється усвідомлення того,
що час річковим плесом стоїть, а не ходить по колу,
а ця планета тримається купи лише завдяки тібетським монахам.
І нові вірші витікатимуть кров’ю з її пульсуючої матки.

***

Ранок ворожий атакував будильниками,
водою холодною по зім’ятій шкірі,
цинічними гаслами, птахами крикливими,
оваціями їх чорних крил з неба сірого.
Підніжки ставив із рейок трамвайних,
їх прикривав мокрим листям осіннім,
штурхав ліктями в ребра, сумками по колінах,
бив гострими краплями по меланжевій спині.
Ранок ворожий мовчки дивився,
як я з кожним днем віддаляюсь від себе.
А варто було вийти на свою дорогу —
пускав під ноги туман, вітром проганяв геть.
Їздив за мною від Відня до Вінниці,
все – щоб холодом дихати в ліве плече.
Помилялись філософи – нас ціле життя
по п’ятах переслідує – ранок, а ніяка не смерть.


Леонид Швец

***

С. Д.*

Где бархатные волны в позе розы
идут сквозь горло к сердцу напрямик,
слог набухает соловьино-острый
и скрипкой точит молнии кадык.

Твои стихи — из птичьего катрена,
где точных звуков величавый лад
литым — шипит — металлом пены.
Так ангел выдыхает виноград.

Тебя не начитаться никогда,
как невозможно надышаться морем.
Скрипичной розы лунная вода
ладоней ждет у солнца на приколе
______________________________________________
*Посвящение Сергею Дмитровскому

Угон

Когда два семени в одно
слились, и он дорогу к дому
нашёл, то было всё равно
идти назад или к парому.
Кто был собой, собой не став,
не видя тождества больницы?
Но хромосом его украв,
хотел в глазах отождествиться.
Среди утробной тишины,
в блаженной пустоте покоя,
не знал рождения войны,
что ждёт младенца за стеною.
То был не он, его угон
В молекулярной оболочке.
Сказать точней, его флакон,
пустой, но с запахом цветочным.
Ждала волчица под кустом,
ждала собака на пороге.
и ласточка лепила дом,
и перья чистила сорока.

Песня

«Сыночек, где же острова?»
Их приласкала мурава.
На каждой ветке соловей.
На каждой ветке муравей.
Я всем раздам по соловью,
Простите — и по муравью.
Выходит мама на крыльцо.
От яблока горит лицо.
Куда ты, милая, куда?
До неба вскинулась вода.
Теперь я мальчик водяной,
Одетый голубой волной.
Куда, русалочка, плывёшь?
Уже в снегах пропала брошь.
Там, где лежали острова,
Плывёт цветная мурова.
а там, где плакал соловей,
Сидит раздутый муравей

21 августа

когда-то где-то

на какой-то земле

где цветут деревья

не ведая лиственного шума

где дороги начинаются завтра
где сегодняшний вечер стоит вчера
кто-то с лицом друга ушёл на прогулку
посох оставлен в ночи
до вечера утра до утра вечера
когда слепая кукушка
свивала свивает совьёт
последнее первое
первое последнее гнездо

на деревьевом море

на морском дереве

на глазах ветвей

на ветвях глаз

Рыбак

Где саблезубый соловей
с кровавой розою в зубах
летал над шепотом аллей,
торчал в земле как гвоздь, рыбак.

Набор снастей его смешил,
но, подпевая соловью,
он рыбок выпускал из жил
и шаровую ел кутью.

Когда же крест схватил, как меч,
и размахнулся на звезду,
хвостом луна вильнула с плеч.
Рыбак подумал: упаду!

Невидимка

За окном шуршит метла
Женская рука подметает дворик

О как мы бездарно ссоримся
разве ты можешь уйти

Я иду с корзиной по городу
рассыпая цветы
На последнем поцелуе
на последнем цветке
там где стоит телебашня
я прицветусь приземлюсь прилунюсь

Утопающий город схватил якорь
цветолазынеболазы
посланники запредельного мира
(там где нет тебя ничего нет)
иду откапывать гриву
сумасшедшего льва

Женщины словно призраки
изменяют очертания
Форма настолько подвижна
что там где нет поцелуя
нет лица
Тело слоится

но
до распахнутых губ
его нет

Ты не ангел
откину копыта лилипута-кентавра
когда тело растает в воздухе
Ты не женщина
твоё тело никто не видит
в невидимках моих поцелуев
Шелест крыльев
Отверженный ангел рассыпал по комнате
Ночью покинув тело
я улетаю в окно

Город спит
но я слышу поднимаясь выше и выше
как смеются кровати
Я вижу чужих женщин
В объятиях чужих мужчин
и ты одна до наготы одна
среди лунных всхлипов

Разве можно увидеть женщину
которую любят
разве можно её поцеловать?
Ты стоишь на ладони
в готических платьях
в платьях барокко
и я не могу тебя раздеть
(поклон поэту пишущему иконовязью)

Разве можно простить женщине
что она женщина
а мужчине что он мужчина
Разве можно любовь примирить
тело с любовью
глаза с телом

Но иногда твоя плоть
сплошная рана
сплошной поцелуй

Никакого конца
конца нет
Никакого начала


  • Автор-составитель и редактор проекта: Серго Муштатов (под общей редакцией Алексея Граффа) © Sergo Mushtatov, Alexey Graff
  • На титулке: работа Госи Мачон © artwork of Gosia Machon / gosiamachon.de
notes

[1] «гДети». Жизнеспособная международная антология вне географических и временных привязок.

Отдельно следует отметить и поблагодарить Дмитрия Кузьмина и Германа Лукомникова за активнейшее участие в составлении, неоценимую всестороннюю помощь с материалами, а также за необходимые рекомендации.

Среди указанных авторов: Геннадий Айги, Михаил Айзенберг, Леонид Аронзон, Станислав Бельский, Александр Введенский, Артём Верле, Анна Глазова, Елена Глазова, Гали-Дана Зингер, Бахыт Кенжеев, Виктор Кривулин, Евгений Кропивницкий, Алексей Кручёных, Дмитрий Кузьмин, Борис Куприянов, Бенедикт Лившиц, Света Литвак, Станислав Львовский, Игорь Померанцев, Дмитрий Александрович Пригов, Арсений Ровинский, Ольга Седакова, Александр Скидан, Сергей Тимофеев, Даниил Хармс, Игорь Холин, Елена Шварц, Аркадий Штыпель, Илья Эренбург и др.

Минималистское условие: «начало текста со слов «где…»». В нашем же случае «львовской версии», мы рискнули допустить бОльшую меру обобщений вокруг.

[2] Или вот как с той серией ГДР-овской… Небольшие альбомы. Размером с миньон виниловый. Иногда выныривают у начищенных до блеска сапог Ивана Фёдорова на букинистической площади возле Доминиканского. «Животные в искусстве», «Музыкальные инструменты в искусстве», «Спорт в искусстве». Просто с классификацией. Но, вот «Спорт растений — генетическая мутация.(…) К примеру, исчезновение яркой бронзовой зоны на листьях зональной пеларгонии может говорить просто о том, что света ей недостаточно или недостаточно питания.» Если со светом всё в порядке? Тогда, альбом «Поэты во Львове»?
Тогда (посреди 90-х) немецкий прозаик с интернациональным садом без пропусков, человек-родственник Берндт Бётчер, (на обложке книги его – бесхитросное фото. На ветке белоснежные тенниски и обрывок газеты с надписью «ПОБЕДИТЕЛЬ»…) шёл по Львову, услышал имя «Денис Денисов», увидел табличку с надписью «улица…» (тогда бодро меняли названия, и многие из них какое-то время были в безымянной взвеси). Подходит! Хорошее название! Универсальное… И город этот, тогда называется «Город»?! Поулыбался в табак.
Тогда наша лесная «школа» — Школа (в общем) в со-стоянии…?

Ни пядью не вдаваясь в распрю с растром, в конфликт с учебными (уже) пособиями, с утройствами по изучению не местного грунта (есть такие камеры и впаянные в них особые перчатки, которые не дают взаимопроникать, отделяя токи воздуха от его стерильного отсутствия), с картотечными шкафчиками дипломированных, медновсадниковых обсерверов, несложившихся рыбных освободителей (где всё обездвиженное учтено, посчитано и разложено по полочках, на кессонных карточках — барское снисходительное похлопывание по (вдруг) крепостному плечу: «а изобрази ка мне, Фёдор, городового…нет теперь купца Садко. А сейчас Рыбку. Птичку… На карточках – про перепады давлений, про толщи, не те оказывается «страшные каналы» (на десятой копии ксерокса прочесть обратные пузырьки невозможно, не та скорость) , с монографиями-постаментами («Иногда воздухоплаватели, находясь между облаками, наблюдают падение снега, в форме палочек, звёздочек и проч. сохраняющих довольно хорошо свою форму».), с операторами «машинного дробления», помянуя (ничего себе, всё людям), что «эта коробочка вовсе не закрыта…» (К. Агалли), не пытаясь доказать графикам движения свою прямоходячесть и теплокровность, под соусом ли «школы-где-ВСЁ-любое-Учитель», в ином ли подвиде подвига для удобства озвученным элементом узнаваемым, силовом поле изменений, где не отменяемы все стороны Света, где сохранены авторские находки дороги, где всему находится место.

Не оставаясь на одном, но оставаясь собой. Не грунтом лунным. Не грудкой. Наша 9-ти бальная школа, её троха дикуваті порослі саду\городу, летючі намети, столы и окна без краю, квантовые выселки держатся на лучниках и проводниках. Вот, точнейшие попадання от Ксении Агалли («Письмо к высокому собранию»). Точно. Влучно. В 10-ку. В самое яблучко.

«Архитектор Гоша Буренин, по праву прописки, несомненно, принадлежащий ко львовской поэтической школе, учил меня жизни, говоря так: Львов как город устроен и построен строго как попало. Это самая что ни на есть эклектика в чистом виде, и аналогов в мире не предусмотрено, Львов в этом смысле первый и последний, и единственный. Тут есть все – круглые башни и позвоночная готика, точеный крестец рыночной площади, блаженный белопенный лычаков, катедра, боимы, азия жарких кофеен — и оно есть всюду и одномоментно. И это все обнимает само себя и своих соседей, нас и вас, трудолюбивых горожан, сбирающих в житницы, — и вместе с ними птиц небесных, ничем таким не заморачивающихся. И всем город приходится впору, всех обволакивает по мерке, нигде не жмет и не оттопыривается. Свиристит сразу во все дудки, поет на всех языках. Музыкальная шкатулка с секретом – а в ней погремушка с загадкой, а внутри – наша жизнь с сюрпризом. И потому вокруг нас не простое и вульгарное смешение лоскутков в кастрюле с окрошкой – нет, это настоящая Высокая Эклектика, благодатная и благоуханная южная избыточность, неповторимый Стиль Стилей. Поэтому так. Выходите в город. По дороге задерите голову и уже не опускайте ее, а только вертите туда и сюда. Пусть вас ведут под руки друзья и родственники, секретари, поводыри и специально нанятые курьеры. Ходите так всю жизнь – ну ладно, год, ну ладно, месяц, и тогда вы поймете, что такое львовская поэтическая школа».

Продолжение…

1 2 3 4
Поделиться:

Оставить сообщение