Евгений Пивень «апокалипсис это степь» (фрагменты)

0
Евгений Пивень – поэт, инженер. Родился в 1987 году в городе Баштанка Николаевской области. Участник объединения «Лига Эм» (Казаков, Пивень, Войналович), редактор поэтического ежемесячника «Листок», редактор портала Litcentr, соучредитель группы «Альтанка» (литературные курсы для подростков, руководитель – Нина Паламарчук). Автор поэтических сборников «Первое приближение» («ПроLogos», 2014) и «Продолжение» («Лоція», 2016). Участник ряда музыкально-поэтических перформансов. Подборки стихов публиковались в поэтическом ежемесячнике «Листок», журналах «Воздух» и «СП», на сайтах «Полутона», Litcentr, в антологии «Солонеба», ‘Helikopter’ в подборке «Новая поэзия Украины», в переводе на польский Томаша Пежхалы.

Читайте также: Андрей Тавров «Восходящие композиции» (стихи из цикла)


апокалипсис это степь

(фрагменты)

4.

Из тумана легко вынимают
целые коридоры тумана,
то всё – птицефабрика, предместье,
«Порцелянові вироби» —
успокоено, дотуманно.
Время объелось белой и чёрной
паутины, когда дойду до нашего
летнего дома – оно
упадёт на меня обмякшей дверью.
Ты носишь и носишь от кривых
сидений садовых к кухонной
провисающей полке холодные
чашки – представляешь всей кожей,
как примыкающий к смерти
сон вырождается в тонкий месяц
и рассекает человека от неба
до боли в глазах от внезапно
включённого ночью света.
Пьяный завсегдатай маршруток,
если помнишь, разглагольствовал:
«…не то, что ваши гаджеты-хуяджеты,
уткнулись в них, как трупы, а тут
чудеса между вас ходят…», а мы
обернулись – там протискивался к
задней двери парень с огромным
разноцветным блюдом и вальтом
на плоскости блюда горели зелёные
утки, колючие степные маслины,
страшная улыбка солнца. А какую
странную видели свадьбу, семь-
восемь человек, обмазанные светящимся
воском, перед рестораном, поют
нарастающей толпе родственников,
приятелей и случайных знакомых,
музыку, сопровождавшую их, мы не
способны были услышать, но понимали.
В тумане встречаются комнаты
глухие. Места, где наша кожа
соприкоснётся, где никогда не
соприкоснётся – образуют
жилища по ту сторону режущей
салфетки – боль обрывается садовыми
ножницами и холодная порцеляна чашки
удочеряет посмертный поцелуй. Через
миг птица проснётся и заговорит
человеческим голосом: «Теперь
вы стали одной кожей». Ты уносишь
чашки в дом и открываешь горячую
воду.

8.

была соединительная птица
слышала что снится и когда
отхаркивали паутину
теряли навсегда речь с теми
о ком
темна и подорожняя
да подорожняя
птица (спящая спутница)
пинцетом снимает паутину
с непроснувшегося лица
докапывается так сказать
до необработанного гранита
с кем спутался и спуталась
с тем спишь и спишь
до непререкаемого золота-
залога
когда лежишь в подвале
кричишь на собственные
непослушные ноги
а с ума
собеседница спускается
принести в холодной чашке
воды:
пей, пока там
треплется живая мошка
пока паутина не отсырела
в ещё одну жизнь
пока лицо ещё способно
загореться одному тебе
известным чувством
отсутствия речи
у птицы

18.

Был соединительный чиновничек на пляже поворота
реки – где только что забросилась деревня. Сложно
догадаться – крест он или что другое
спрятано под курткой с капюшоном.
Но рукава задеты ветром – шелохнулись,
юношеские руки незагорелые
протягивают вам степные ягоды (наверно терн)
забесплатно. Невидимые губы
шевелятся, как под лежалым брусом чердака
двухвостки, дождевые черви, документы
на дом и землю,
бледная и тонкая трава: зовёт,
хоть поздно,
угостить.
Приходят ящерицы, раки, жабы, ил,
и строятся как крик,
точнее как не речь.

22.

Была соединительная земля отовсюду.
Мы старались пройти мимо неё,
кричали громко, чтобы разбить
поверхностное и пройти,
выдохнуть её за спиной.
Крик – стал нашим венчанием, далеко
до знакомства.

Часто-часто, ты просыпался и я лежала
сверху остановленным дыханием,
плотной плоскостью,
прижималась к твоим губам
и выговаривала первые слова –
касание касание,

обещала: крик – совершенное слово,
неделимая окраина города, достаточное
вместилище мысли, неподвластной
чернильному цилиндру с буквами-
прорезями. Крик поглощает мысль –
забивает её поры продолжительным
входом. Казалось,

окружающее население должно
в оговоренный час покинуть город,
освободить его для крика
нашего. О, длинное слово,
неуловимо перешедшее во взрослые поля,
сбивая целую стаю ворон, как цель, длиной в сутки.

Время разбей на мельчайший песок и не отыщешь
нашей первой встречи, знакомимся
мы всегда.

Возделывали сад, чтобы
пройти насквозь однажды. Обживали дом,
совершенствуясь в настройке флюгеров, силков,
едва коснувшейся тяжёлой ветки. Да,
мы создавали производное жильё
и гости смущались, когда
забываясь, туда забредали – содранные
покровы слишком отчётливо царапают лицо
любопытства.
Свои слова ты создавал повсюду,
печатал их на руководствах и квитанциях,
отправлял в журналы, собирал книги.
В кроне столетнего дерева за домом,

кажется, вижу тебя, с почти порожним ноутбуком:
занят свежеванием очередного:
разговоры о знакомых забытых людях, о смотрителях для сна,
бесхозная постройка, продолжение –

ты болезненное падающее тело
для разматывания панорамы.

Студенты покинули первые ряды и
видимый горизонт аудитории
ушёл окончательно за яркие лампы
на дальних столах. Спишь ли ты сейчас
на своей проклятой работе, спишь ли
ты сейчас, отсчитывая пальцами по сиденью
впереди остаток остановок. Может,
вообще сошёл, прочь.
Я поднимаюсь по срединной лестнице,
встречаю не студентов, скорее семьи
мастеров. Полумрак пахнет столярным клеем,
Гудят лампы, а занозы в полу, как непреодолимые
сообщения, всегда кошка спит под верстаком,
шумный стол и слова над ним роятся,
почти расправив сверхтонкий покров. Смахивая
стружку с мебели, поправляя волосы, можно отыскать себе
имя, расти дальше.

Я не заметила, когда закончились
конспекты, сиденья, рейсшины, голубиное мычание
на крыше. Крыши не было –
лестница продолжалась:

где ты, почему не приезжаешь,
звёзды слишком больно над домом,
луна – та размазалась по стёклам ванной,
возле порога угловатая капля крестовика
подновляет хилую паутину
после непосильной пчелы. Эй ты,
если есть боковые карманы жизни, не верю,
что сойдёшь в них однажды,
оставив меня измотанной земле.

Я сама клеила эти слова, ты
не держишься за них.
Я вырезала всё виденное тобой на
сгустке дыхания, остановленного
особым предутренним сном – нож
похож на пропадающие в зеркале
обратного вида силосные башни.

Ибо не помню кто…

Я покинул(а) машину, когда очередной километровый
столбик сверкнул, не став словом. Меня рвало
за глубокой обочиной, где отдельное дерево, длинное озеро,
пыльная ферма. Я знал(а), что ты посмотришь
на меня, обернёшься. Хотя просил(а) не смотреть,
когда мне плохо. Ты всегда щёлкал(а) выключателем,
когда я сидел(а) в туалете, рассказывал(а) нудные, сложные
новости провинции, приезжая вечером, швырял(а) об
стену тяжёлые книги. О, я знал(а), что ты
обернёшься, апокалипсис это степь к северо-западу…
кто её читает, с нами, домом, городом внутри.
И тогда обернувшись
ты посмотрел(а)
за меня
дальше меня
на то намного выше меня
и      сло́ва длиннее с тех пор не найду
          закричал(а)

28.

— Откуда у тебя желание называться
по-другому?

Обкатанные ступени погреба – вниз,
принести на стол съестного. Тогда накатывает
картина падения – раздувает подобно мехам
мои шаги. Множественные переломы –
сходятся в немой ожог языка, в конце:
имена павших предков – коснись, коснись, коснись.
Сухо стреляет ветвь одного –
погребная вода испуганно оборачивается
и превращает меня
в фон неба на фоне меня.
Кости всегда гадательно болят.

37.

Рыночные площадки светом дневной луны
освещены – сплетницы празднуют со сплетниками
помолвку. «Конкурс конкурс» — неуверенно,
любопытными жилками пролегает в толпе
ежевечерних гостей. С эстрады сбрасывают
облипший мошкой крупный крыжовник и водружают
старшую копию его – арбуз. Сбоку столики
пластиковые (где чистили рыбу) накрывают
клетчатой скатеркой, пахнущей утюгами. Появляется
пиво соседское, как претендент, сгущается шум и лето,
я выставляю против свою аквавиту – серьёзно так
сопровождаю: сок земли, друзья-незнакомцы, члены
семьи моей, края которой теряются за углом стола,
куда не ходил никогда, чистейший сок фертильного
грунта, бродивший так, как тропки
прокладывать по нему никогда не будут:
оцените, пожалуйста.
Сдвигают будничные чашки свои с гео
метрическими ободками, пьют, позабыв
конкурсы-конкурсы.
Выбирают что-то, смешивая друг с другом его
в равных и разных.
Утро, по-моему, наступает не здесь.
Ночь кажется, не приходит.

38.

Жара перегнивает в широких пространствах ночи,
вязнет марево её. Деревья на горизонте –
не света источники – оплывают мраком, отдельно
стоящей хатой, хозяин которой боится ходить, боится
колодцев, забросанных глиной лет триста как.
Потайная часть праздника – выйти из жерла
праздника на параллельную празднику
переулку, ведущую к выходу из населённого
ландшафта – поговорить с далёким-далёким
другом, ценишь которого именуемо, именованнее
прочих, населяющих твою округу, твой дом.
Он приближается в костюмах
прошедшего времени: «умер», «уехал», «простился»,
«не простился». Ты дотрагиваешься до
любимых волос и говоришь – да, твои.
Но новоселью-то никогда не сможет быть
частью, разве праздника что частью и то
чуть-чуть. «Катальпы, две» — увлекается друг
собственным голосом – «На выездном кружке из
местного скопления домов, где казалось бы
степь на многие километры, так
вот, эти две катальпы, похоже оттеняют
некий вход. Швырнёшь сердце в горизонт,
крикнешь его – отскочит, там сразу стена,
высокий порожек очередного мини-базарчика,
то есть либо степь – иллюзия, либо всё, включая
поселения эти, пруды, клубные пространства,
путепроводы, ландшафтные парки, ситицентры,
солнечные и ветровые сёла, элеваторы, подпаленные
закатом, плюс короткие промежутки ковыля
и дикого чеснока, всё это – и есть современная
степь».
Я смеюсь, почти не слыша, разрушаю
в один миг его кулачки запуска и сброса,
секундное колесо, палладиевое напыление, то есть
первоклассную жестикуляцию пропавшего
без вести.
Остановленный он смотрит, а может и взаправду
вознёсся в текущий праздник, со мной. Говорю:
«В мини-базарчиках обычно
две туалетные кабинки, на одной табличка –
«для праздника», на другой – ничего,
прямоугольник, будто пластырь содрали.
Захожу всегда в первую,
глупо конечно, но постепенно обретает смысл».

39.

Посреди дороги за прудом
опускали баночку ребята.
Я, не заходя в продрогший дом,
рано утром выйду на работу.

Понимали воду у воды,

на простук попробовали берег.
Ты мне принесёшь попить воды,

даже если тридцать лет уехал?

Даже если вымерла вода,
обратилась вечной мерзлотой,

принесешь мне как-нибудь попить,
посреди дороги за прудом?

После смены я, минуя дом,
вырвусь обязательно сюда,

где среди дороги за прудом
нету ни дороги, ни пруда.

Где твои смешные корешки

понимают буквами в земле,
где лежит нечитанная степь
к тебе спиной.

46.

Уборщик в отпуске, совершает,
совершил чужую работу – только что вымытой
рукой стирает мокрый кружок от стакана
со стойки и ставит свой, на три-шесть
секунд, поднимает и нарушает
тишину:

— Почему здесь так мало народу?

Я просыпаюсь, локтем задеваю
пустой стакан давно ушедшего
уборщика,
слежу за танцем его
переминания перед уходом,
ступни сгребают окурки слева направо.
Теперь я уклоняюсь от вопроса:

— Почему здесь так мало народу.

Корабль следовал и низкая, почти из
гранитного нутра, музыка
выпускала придорожный бар
в саму степь. Мы следовали
все. Кто куда, не вытягиваясь
в прямую:

— Мы ищем гроты, проделанные
музыкой?

Корабль не брошен, он просто не держит
ничего кроме воздуха
в растущих плёнках, плавательных
пузырях. Корабль пристаёт
в огромном зале гротов,
проделанных музыкой. Степь,
не больше бара, заключает
достаточно посетителей.

— В каком доме уборщик шепчет
лампе дворовой: «слышишь меня,
светлое лицо, наклоняешься надо мной»?

Нитка натянута и шея становится
больше меня. Нитка на мгновение
отрывает меня от табурета, от стойки,
от мокрого кружка. Не чувствую
рук, ног, живота, глаз, ушей. Я
сплошная шея, заполнившая
опустевшее поле бара.

— На подоконнике туалета бутылка,
собравшись с духом, выстреливает
в тишину, распрямляя свой пластик,
возвращает себе положенный объём.

51.

Мокрое от жары созвездие
хлюпнуло клювом о зелёное болотце горизонта,
в месте без домов – тьма досматривает последнюю
оголённую трансляцию: подушка
умостилась в лишайниках и снизу
накаляется. Те, в коляске мотоциклетной,
спали, разговаривали – что-то стало тихо:

Она: какой-то лекарственный чай заварился
из окружающей нас каши, пряный, отбирающий
дыхание превратить его во что-то что?

Он: тоньше сена дыхательные пути входят
в наши дыхательные пути ласково, как вода
срезанная пахнет повсюду, в пути.

Она: иногда ты кажешься повсюду, можешь
вдохнуть пруд и погибнуть на полуслове,
с выходом потому что трудно справляться.

Он: но я говорю – ты спишь то, что говорю,
здесь не так злаки, здесь любой колос
по левую, правую руку возьми, они зреют
одинаково, полны.

Она: ты слышишь здесь маленький горизонт.

Он: я слышал, как хмель выветривался из
праздника, отступал отливом, оголяя
разговор протрезвевших, одного или двух
человек.

Она: да, они говорили громко, даже
гром не разбудил бы остальных, спящее
семейство ходит по сонному зелью,
не касаясь головной боли, тише что-то
тихого хочет.

Он: громко шептались, громче простого
голоса, на днях нашли тело вдали от селений,
что-то убило его, что-то нашлось.

Она: ты слышишь у нас маленький горизонт
понятней понятного.

Он: там, за домом, за простым горизонтом,
за простым разговором, различалось:

Тело с ног до головы было покрыто
рисунками, несловами, переулками, домами.
Будто чернила не проникали в кожу,
но стали с ней заодно. Пути, которые можно
прочесть слева направо, справа налево,
всё равно ничего не поймёшь, идти –
не значит понимать, не значит дойти
рано или поздно.

Все там лягут, на подушке, в лишайниках
влажных предутренних – пруду всё равно
будет.

Спустя столько праздников, здесь, в
новоселье – разница ли, кто от чьего лица
думает.

Мы спали обнявшись в сене, в коляске
мотоцикла, в головах умостился
маленький горизонтальный плод.

58.

Была соединительная гроза. Была
далёкой фарфоровой фигуркой – чтобы взять
её, надо осторожно протянуть руку,
не сбросив со шкафа остальные, близкие
фигурки. Обычно рукавом фермерской
рубашки сбиваешь важное что-то. Падая,
оно отбивает себе часть – обычно
я подбираю и ставлю фигурку на место,
но часть отбитую никто не собирается клеить
обратно. Не целы почти все, да все на самом деле
повреждены. Гроза упала первой –
спиной назад, между стеной и шкафом. Одна
из рук валяется в паутине под
пианино.
Оставшуюся грозу вытер рукавом рубашки,
поставил на место. Была – часто значит:
надо некоторое время к ней идти, или некоторое
время её ожидать. Вот сейчас что-то в небе
над скатом крыши слева просело отчётливо
так в тёмное – собирается, значит:
пора снимать одежду с проволоки, заносить
в дом. Останавливать агрегаты, натягивать
над помидорными кустами зелёную плёнку.
Прятать под навес топоры и плоскорезы,
секатор и простые ножницы.

59.

Но к грозе есть некоторые вопросы и некоторое
время ещё задают. Меня в настоящую степь
не пускают – кто эти люди? Разрываются между
восемью делами – значок с пауком на
рубашке над правым карманом, где не смущает
стук. Настоящая степь – не за домами:
там кровь задаёт пару слов и нетронутыми
слова тускнеют на острых языках трав.
Я клеил фотографии желаемого на стены –
исчезали мгновенно. Будто стена их жрала.
Если у степи есть обратная
сторона – пусть это будет стена,
жрущая любые фотографии незаполненного.

63.

Предрекая наступательные широты грозы, я замыслил
ранним утром корабль. Что он подобен
летучему змею и вьёт из шеи моей
пуповину себе, взбивает высоту
из пустоты. Надеялся, что смогу
вынести эту высоту, лёжа на чёрной грядке,
в глубокой степи – под небом ночным,
горячим, где крохотный ветер,
но справляется охлаждать звёзды, и
одна моя рука держит скорлупу, другая
прикрывает тихую лампу. Надеялся различить
тёмный ободок снизу. Вот ветер
разнимается на побежалости прекрасные
у кромки лунной, пальцы мои разгораются
красным, а красный дробится на
слова. Предрекая вас, я собирал
имена линий в пучок, подписывал
на обороте и погружал в холодную память.
Учил вас прикрывать одной рукой, держать другой –
сами увидите тёмный
ободок, ещё слово,
пальцы ваши в пуху.

71.

молотилка

плавильня

полотенце

плавни

плод

плавательный

сельхозтехника

резаный край

дороги солнце

спускается как жук-бздюха

по стоячей грязной застёлке веранды

молотилка плавильня кухня пахучие провода

утро утка процветание гром провинция град с куриное яйцо

крест мягкий растёт из земли сельхозтехника полотенце укромный крестик

плод плавательный процветание сельхозтехника природоведение зеркала плавильне дороги солнце сок жук проводы друга дрим-поп паутиноведение половина землеройка

плач плод всплеск морс утро край гром ворс врос шкаф каракурт клок дождь утка скрип врач плавни мразь корм крест корабль орех друг приход плот жук соль голос наколенник приплод выплеск утроутро

иволга краут вывирка град тёрн вопрос прииск с куриное яйцо всхлип провинция повторение праздника пруд молотилка земля храм темпалгин огни святого эльма верхушка треугольника орошение пробка город рабица солнце орех плавни дождь плот голос морс плач природоведение провинция жук веранда мразь подвох процветание плавни луч спуск луч

я остановил велосипед посмотреть прибывающую грозу мой корабль устремился к ней раскручивая нитку растущую из шеи расширяясь и утоняясь в воздухе тряпичной медузой огромный как город с приветственным громоотводом корабль коснулся авангарда грозы и побежала гроза по нему навстречу мне

ударила сразу во много деревьев сделав деревья видимыми так что можно любое одно обходить по кругу понимая по разному звук поставленный на повтор и пространство что носил как плотную коробку чуть дальше глаз оно раскололось от превосходного громкого удара и то что считал раньше жизнью порвалось во мне и в раскол коробки сам вошёл

тишина молотилка плавни веранда застёлка и со всех сторон крики одежда заблёванная в выварках на плите деревянными пинцетами замешанная иду в сторону криков наступая на собственные липкие бинты катетер замотанный в тряпки поскользнулся на смуглой луже едва не разбил себе нос и те кого бросил кого научил управлять машинами лежат передо мной и я лежу перед ними хожу перематываю им раны

в чужом теперь нет пространства есть фигурки заполнившие дом как пять часов семь часов одиннадцать часов крики паутина по углам под потолком кипящая вода ампулы разбросанные на столе между лампадок и поэтических книг сам исполненный как книга степь огромна и почти комната лазарет подхожу к одному и другому к третьему сколько будет ещё остаться хочу отсюда поскорее кровь стынет в чашках на лице накапливаются часы

голые перевязанные собственной одеждой перестали семьёй стали ближе и мои раны тоже перематывают сок земли бродит в жилах моих добивает мои мысли возросшими тропами утрамбовывает осенние плоды глазу руки и ноги тех деливших наш дом на узорчатые участки где всплеск и спустя долгую секунду боль выплеск поцелуй спасение смотри прикрываешь одной рукой лампу смотришь ободок внизу скорлупы

дайте выдохну пожалуйста перевяжу потом не тревожьтесь чайник закипел мышь обошла угол и тупо уставилась ампулы срезаю специальной улыбкой набираю шприц и ввожу иголку в крыло утке она бьётся бьётся и молчит её опухоль практически оттеснила все органы дышит гроза

вдали лежит велосипед и деревья во мне дотлевают обнимают ладони родной картой негниющей и уводящей за пределы города где то что между городами один большой населённый пункт без названия ибо название украли давно до речи

выбиваю веранде окна чтобы ветер чуть-чуть вошёл допиваю до дна и рука сжимается ещё раз кровь ближнему зажать гроза множится в почти закрытых глазах

карта почти закончена я падаю со всех своих деревьев исчезаю с кожи собственной

руки механически зажимают веки одним открывают другим

останавливают кровь останавливаются сами

прекращают боль прекращаются все

сжимая последнюю утварь то

что не каждый возьмёт

из жизни себе зелёный

с прожилками следом

от черенка неотличимый

от настоящего но

сделанный из камня

зажатый в моей

руке

орех

74.

Сложнее прочих сделать фигурку грозы –
такая попросту не держится в пальцах и ускользает
в источник – между первым и вторым стеклом
зимнего окна. Умываясь – удерживаю
не дольше семи секунд за глазами
её смертельно опасные росчерки: восемь, девять –
высокая вероятность ван-шота, синяя
бестолочь пропадающих пальцев. Но скоро
смогу и девять, и десять.

Старшая всю жизнь училась делать карты,
т.к. с недавних пор быстрых белых
пятен стало столько, что смогла
открыть своё дело. Карты долгое
время удерживают степные низины и
мерцание спонтанных городов. Позже
бесполезны конечно.
Но платят иногда и за бесполезные –
ещё до солнца
старшая сносит их с чердака во двор.
Сегодня начало большой июльской распродажи.

Говорит, в следующем году отправит меня учиться,
но я не хочу делать никаких карт. Свою первую
грозу я подарила старшей, когда та
нарисовала дорогую и долгую карту,
но грозы новичков – хуёвые. Сеточка
слабосильных волокон, тщетный крик,
нежелание, нежить.

Скоро приедет машина с просторным салоном,
откуда заблаговременно убрали пассажирские
сиденья. Не знаю зачем покупают
пользованные карты, но покупают. Через час
мы повезём их на распродажу.

Пять

Шесть

Страшно страшно удерживать. Семь.

76.

Младшую вижу из окна ванной, в саду
соседнего дома – дикий виноград кирпичных
стен поёт до раскрытого окна второго этажа
свой скрытный прохладный путь. Младшая –
хотя не помню, которая из нас которой
младше на час-полтора – собирает в одно-
колёсную тачку красно-белые крупные
плоды, похожие на яблоки, но яблок
в начале июля, в саду соседнего дома, видимого
из высокого окна моей ванной комнаты –
не бывает.
Старшая говорит, что младшая немного
того. Но у старшей все немного того.
Я запросто могу создать похожее на яблоко.
И это будет не яблоко. Всего-то.


  • На титульной фотографии: Евгений Пивень (из личного архива автора)
tags
Поделиться:

Оставить сообщение