Елена Георгиевская ‘Inkvember’ (прозаические миниатюры)

0
Елена Георгиевская — поэт, прозаик, драматург, гражданский активист. Родилась 9 июня 1980 г. в Ярославской области. Училась на факультете философии СПбГУ, в 2006 г. окончила Литературный институт им. Горького. Живёт в Калининграде и в Москве. Лонг-лист «Дебюта» (2006, 2013, 2015), Биеннале драматургии «Свободный театр» (2015), шорт-лист премии им. Астафьева (2010), «Нонконформизм» (2012, 2017) и др. Лауреат премии журнала «Футурум Арт» (2006), «Вольный стрелок» (2010). Публикации: «Воздух», «Новый мир», ‘TextOnly’, «Дети Ра», «Футурум Арт», «Волга», «Волга – XXI век», «Нева», «Урал», «Сибирские огни» и др. Книги: «Вода и ветер» (М.: Вагриус, 2009), «Хаим Мендл» (‘Franc-tireur USA’, 2011), «Книга 0» (‘Franc-tireur USA’, 2012), «Сталелитейные осы» (М.: Вивернариум, 2017) и др.

Читайте также: Гали-Дана Зингер «Пока никто не слышит» (избранное)


Inkvember[1]

прозаические миниатюры

Спокойствие

Что-то уничтожит тебя, если не станешь спокойным.
Говорили, что оно идёт со стороны леса, реки или гор, но вокруг тебя коробки.
Корки.
Каждый дом — ещё не доеденная людьми корка. Крошится штукатурка, осыпаются балконы, в потолках появляются трещины. Но в детстве чужой дом мог показаться тебе лесом, рекой или горой.
Ты видишь во сне, что крушишь стену ломом, и из неё, будто из скалы, бьёт источник, и вот уже вся эта бессмысленная десятиэтажная махина стала горной рекой, а люди превратились в клещей.
Только тогда ты обретаешь спокойствие, но оно другое, не то, которое должно было наступить вместо уничтожения.

Звёздность

Нет во мне звёздности, говорит Анна, только глина, песок, пыль, мёртвые пауки. Животные замурованы в глине, будто мухи в янтаре, но глина — недолговечный саркофаг: польёт дождь, и невесомые обрывки серых лап покажутся на поверхности, едва различимые, как любая звезда на позднем рассвете.

Драгоценность

Сколько ты на самом деле стоишь, мужик? Кто взвесит тебя, чтобы признать слишком лёгким?
Чемпионка не знает о тебе; мастерица побрезгует к тебе прикасаться — у неё для этого есть красивая девушка; остальные делятся на две категории — одни боятся тебя, у других нет сил дотащить тебя до весов.
Тебя надо к дальним весам тащить, это тяжело, даже если оглушить тебя ударом по голове. Все носилки стянули твои собратья, чтобы спасать раненое сообщество.
Ближние весы горят в темноте, как фосфоресцирующая розовая улитка. Бросить на них твои штаны — покажут тысячу фунтов веса. Отрезать и бросить туда седые муди — пятнадцать тысяч. А если поставить кого-то более молодого и стройного, чем ты, — весы уйдут от тяжести под землю. Женщины, квохча, бросятся их откапывать.

Слабость

Меньше всего я хочу быть слабым. Иные просыпаются, а вместо рук у них — собачьи головы, вместо запястий — собачьи шеи в строгих ошейниках. А они-то хотели море роз и лавандовую кровать.

Отрезанность

Они говорят обо мне так, будто я кусок хлеба или масла, который неровно отрезали неправильным ножом. Можно подумать, их самих не отрежут. Зато правильными ножами и тонко. Смотри, часть тебя осталась в общем куске, и хоть бы половина — две трети. Остальное стало тонким ломтиком на чужом хлебе. Призываешь дорезать, чтобы не мучиться, но кому какое дело до твоих мучений? Не пройдёт и недели, как вы все, испортившись, полетите в мусорный бак.

Заговорённая

Заговорили о ней так, что теперь, куда бы она ни пришла, ей готов и стол, и дом. Когда у неё заканчиваются деньги, она просит, и ей присылают. Узнав её, водитель на трассе передумывает насиловать: огласка будет неизбежной и неприятной.
А вы думали, заговор — это когда тащишься на окраину к старухе с чёрными вениками?

Плавность

Как бы плавно отрубить тебе голову, как бы плавно отрубить тебе ноги, как бы плавно отрубить тебе руки.
А не получится. Если не действовать резко, ты увернёшься и уничтожишь меня.
Что же делать? Вспомнить, что плавность нужна тебе, а не мне — это её клянчит фратрия, обосновывая требования красотой, а на самом деле добивается нашей медлительности. И даже если я убью тебя, перед смертью ты насладишься плавностью, то есть не всё потеряешь. Осознав это, я начинаю ненавидеть тебя сильнее и двигаться резче. Посмотри на отвратительно растрёпанные волосы, на перекошенное лицо.

Истощение

Нужно двигаться легко, чтобы демонстрировать наступившую благодаря истощению красоту, но ты не можешь ходить на каблуках, не можешь даже встать с постели. Ты способна только сделать предсмертную фотографию, о которой лет через двадцать скажут: «Какая страшная баба».

Выжженность

Многие боятся чёрной демоницы, проникающей сюда поутру в поисках жертвы и способной сжечь одно солнце другим, но тебе известно: ты и есть чёрная демоница, разрушающая своё тело, речь и ум. В одной руке у тебя белое солнце, в другой жёлтое, белое — речь, жёлтое — ум, и когда они сожгут друг друга, твоё тело превратится — если бы в уголь, в медленно, медленно гниющую массу. Не ходи сегодня на свадьбу, не ходи на похороны. У тебя и так в одной руке свадьба, в другой похороны, и ты бы давно вырыл себе могилу, если бы не знал, что в неё упадёт другой человек.

Кит

Найдя чёрно-белое изображение кита, нижняя часть тела которого разрисована волнами и рыбами, а верхняя — цветами и листьями, Анна вспоминает, что это так называемая «антистрессовая раскраска»: если наносить на неё цветную акварель, рано или поздно среди узоров проступит смерть с косой, орудие самоубийства или антигосударственный лозунг. Но, сколько бы Анна ни старалась, раскрашивая туловище кита синим, а цветы и листья — остальными цветами радуги, у неё получались лишь колёса дхармы, бесконечные колёса дхармы над водой.

Разрубание

Ты что же, не рад миру, который тебя ненавидит? Он так ждал тебя, а ты смеешь говорить, что опоздал родиться. Опаздывать неприлично. Мог бы сделать вид, что пришёл вовремя, просто тебя не заметили, или намекнуть, что рассказы обо опоздании — кокетство, как у шестнадцатилетних детей. Они вечно хотят жить в эпоху, о которой прочитали в школьной хрестоматии.
Люди, владеющие полномочиями, обещали сделать из твоего черепа капалу и сохранить твоё имя. Ты никогда им не верил, понимая, что тебя просто съедят, а череп зароют там, где его найдут или археологи, или существа, не умеющие хранить имён. Твоё неверие не имело никакого значения, говорит одно существо. Зачем оно, если тебя в любом случае разрубят? Ты бы мог быть счастлив, надеясь на правильное использование твоей головы. Ты говоришь: если моя голова устроена так, что её можно правильно использовать только после смерти, ничего страшного, что в результате её неправильно съедят. Я хотел жить в эпоху, о которой не читал, и плохо её представляю, зато хорошо вижу топор. Даже топоры у них не те.

Охраняемый

Солнечный свет разбивает окна. Я верно иду, и похуй, что всё закрыто. Дверь на тебе. Свет не ломает дверь. Ayatana, основа исчезновения.
Чёрный поворот колёса – и вот ты тяжек для рук чиновников, как чугунный забор. На него не вешают шёлковые шарфы. Тяжёлый человек – часть хорошего. Хорошее – часть падения.
Падение различает иглу.
Волны собираются в снопы.

Бутылка

Дети смотрят сквозь бутылочное стекло, чтобы видеть мир в ином цвете, взрослые пьют из бутылок с той же целью. Бутылка — развлечение для всех возрастов. Сейчас несовершеннолетним нельзя пить из бутылок, помеченных взрослыми, как забор — собаками, но можно попробовать делать из чужих бутылок розочки. Розочка для мамы, розочка для папы, розочка для учителя — целый букет, и никакие цвета менять не надо. Мир сам окрасится в разные оттенки: кораллово-розовый, вроде бы, привычный, но совсем не такой, как юбка соседской дуры; багряный и золотой, как в надоевшем стишке, и люди станут падающим лесом, а надолго или нет, либо тебе решать, либо не тебе решать.

Подарок

Много лет назад один мужчина подарил девушке щёточку для ресниц и календарик, чтобы, с одной стороны, сильно не потратиться, а с другой — чтобы она осталась должна ему секс. Ради секса можно дарить что угодно — хоть свиной череп. Главное — не дар, а повод, позволяющий свободу манипуляций.
Но девушка хотела серп с синим металлическим лезвием и золотой рукояткой. Зная, что ей никто его не подарит, она до сих пор ходит среди нас, а могла бы умереть двадцать лет назад, придушенная в съёмной квартире за чашку кофе, за щёточку для ресниц, за собственное молодое лицо.

Часы

Дымовые часы сделаны по образу песочных, но по бокам украшены металлическими когтями. Никто не говорит, зачем. Когти то ли хранят редкую вещь от воров, то ли удерживают дым, хотя на самом деле дым ограничивают только стенки сосуда. Для красоты, вероятно, думаю я, для полубессмысленной красоты, — но всё равно не прикасаюсь к ним.

Тянущееся

Ему велели это сделать до того, как часы покажут ноль. Однако дым не просачивался из верхней половины часов в нижнюю: струи колебались, но висели наверху. Они показались ему угрожающими, будто облака предгрозового неба.
Чего он только не сделал за это время, затянувшееся, как визит дурака к твоему соседу по палате.

Мутность

У неё мутная вода, очистить которую нет денег, мутное зеркало, в котором она видит себя уродливой, и мужчина с мутными намерениями, и всё это называется «естественная чистота традиций».

Курица

Курица — творица: далеко отсюда знают, что она была прежде яйца — чёрная и белая курица откладывали каждый день по девять яиц, из которых появлялись люди. Если тебя назовут курицей, вспомни, что они просто не хотели рождаться, а попасть обратно слишком страшно и трудно. Другие порождённые мешают им умирать и пытаются запретить уйти. Не запрещая, ты просто не учишь их летать, потому что сама не умеешь, потому что творчество и полёт — очень разные вещи; кто им солгал, что это одно и то же?

Яд

Нельзя хранить яд — не докажешь, что он для тебя, а не для других, пока не выпьешь его сам — это будет единственным доказательством. Твоя жизнь ничего не стоит, но тебя примчатся спасать от смерти, чтобы твоя жизнь и дальше ничего не стоила.
Но у яда есть собственная воля. Вспомнив об этом, оставь его на месте, чтобы он сам кого-то нашёл. Когда-то в русских ларьках свободно продавался цианид для голубей. Птиц так же много, как раньше, а некоторые люди куда-то делись. Теперь ларьки запретили, но одни из нас по-прежнему голуби, а другие по-прежнему цианид, а ты мечтаешь об изогнутом ноже дакини, но его не спрятать в пузырьке из-под валидола.

Ломающиеся

Когда-нибудь люди смогут летать, а младенцев вынашивать в хитиновой оболочке, по мере роста плода истончающейся — к концу беременности она полностью отшелушится от тела. Но и эти люди умрут, и ветер будет носить под самым жарким солнцем слюдяные обломки их крыльев и хитиновые панцири. Они даже не переселят сознание в камни, зная, что предыдущие переселили, но их всё равно никто не понял.

Двойница

У камня два сознания. Он не страдает и молчит, потому что камень. А тебя кто так уничтожил, что ты, обладая двумя сознаниями, воображаешь, будто внутри тебя пусто и скоро придёт смерть? Твоя двойница, она откроет пустое гладкое лицо, и ты поняв, что за ним — две головы, закроешь глаза от ужаса. Но она не скоро придёт, не надейся. Тебе ещё долго стирать глаза со своего лица.

Жестокость

Ничего я не могу в не укрепляющем меня господе Иисусе. Не задалась ему работа лица.
Ты же видишь: в скобках бог, и за скобками бог. Дорога из кусков сухого мяса тебе не по зубам. Мёртвый стал твоим домом. Фигуры воды стали фигурами геометрии.
Такелажные скобы, как пирсинг, украсят твои глаза. Работа задалась вопросом: сколько домов тут поместится? сколько мёртвых? – и убивает каждого, кто отвечает: 0.

Гром

Что мешает тебе стать великим вместо того, чтобы перечитывать «Гром. Совершенный ум»? Граница ветвей и сборов сквозь секунду запрета. Скос потолка твоей головы. Ветка-лёд, круглосуточная земля.

Угловые

В этом углу между нитями паутины мерцают глаза, а в другом — нет. Оттого, что паук другого угла поедал старую паутину во время ремонта сетей. Наоборот, говорит сосед, всё с точностью до наоборот. А они нужны тебе, глаза эти? Думаешь, помогут? Не потому ли ты их видишь, что собственные сети не починил?

Слюна

Они едят петли. Развешав обвинения, как объявления, поют, как жестяные сойки. Жизнь, говорят они, сделает из тебя нас.
Понимаешь жизнь, пробираясь сквозь водопад их слюны. Их дети говорят только об украшениях и механизмах. Посмотри-ка, тварь, к водопаду слюны ведут двое ворот: голубые и розовые. Не перепутай! Или ты тоже прочитал: «гробируясь», — а не «пробираясь»?

Высокопарность

Высока твоя гора, словно из трупов. Нет, не из них. Ты бы и рад был убить кого-то и положить в основании или, если хватит сил, повыше закинуть, но они, как только тебя завидят, обходят стороной. Ты же молча не убьёшь, ты заставишь себя слушать. Известно что слушать — что ты лучший в округе. Но они сами в округе лучшие, а то бы подошли уже, не сомневайся.

Жареный

Раскалится ли ветер ярости настолько, чтобы отжарить мужика?
Или он подует да мимо пройдёт?
Неподалёку есть металл работы. Смотри, чем можно отжарить мужика.
Двутавр.
Швеллер.
Стальная полоса.
Профильная труба.
Обивочный гвоздь.

Потрясение

Я жду, когда ты, потрясённая мыслью, что собственное тело можно сбросить или перелицевать, перестанешь закрашивать его куски субстанцией, напоминающей цветную пыль. Но чем больше цвета и пыли, тем меньше ты помнишь о том, что останется, когда сбросишь. Когда купол над тобой расколется. Когда весь город твоего ума превратится в гром, совершенный ум. Сатриг Эрсан рисовала совершенно другой пылью, и не на собственном теле.


  • На титулке: Елена Георгиевская (фото из личного архива автора)
notes

[1] Текст представляет собой переприсвоение принципов inktober’а — ежегодного октябрьского марафона для рисующих тушью художников, придуманного в 2016 году Джейком Паркером. Сроки отодвигаются на месяц, а место эскизов занимают прозаические миниатюры. Полный список тем в 2018 году звучал так: poisonous, tranquil, roasted, spell, chicken, drooling, exhausted, star, precious, flowing, cruel, whale, guarded, clock, weak, angular, swollen, bottle, scorched, breakable, drain, expensive, muddy, chop, prickly, stretch, thunder, gift, double, jolt, slice. Миниатюры размещены в произвольном порядке.

tags
Поделиться:

Оставить сообщение