Эдвард Пасевич: «Нет ни малейших» (избранная поэзия)

0
Обязана ли нить быть брайниклом, «ледяным пальцем» из «центра роста» нести морским ежам, звёздам, другим донным животным непрошенную «правду» о новом холоде, повышая плотность? Здесь, в пограничье светиться всё время красной с проходом (вода тонет в воде) столбить между рядов корон из соли узорного флота в честь Гёте в пределах средне-школьной природы возвышенностей для чайников («…когда мы топим одеждой», но «вне системы» и «общая белкопись»)? Нужно, чтоб марионеточник дёргал за живое, мотал фитиль без пропитки метафор гулкой приязнью (когда «время начало сморщиваться», «соуправляют нами Бабка Меланхолия и Дева Деконструкция», но «Туманы нас узнают <…>и примут присяги»? Нет. Снятся ей (нити) два отдельных конца два кольца и посередине магнитофонный клубок догм с рогов (когда «Парнишка спит с поджатой ногой / и тяжело дышит, будто это он движением / наполняет старую, скрипящую машину /для чтения мира», и «Неоконченные окна» и «штык, что блестит над языком»)? Или маленькие лысые врачи с именами мойр носятся под астероидом с белым шитьём парнокопытным (когда «Выгнуты как в астролябии», «город / из взглядов утопленников сотканный <…> ловко…» и «ткани дрожали, но это вне меня танец»? Нет. <…> Ещё «… знать бы / что имели в виду, / почему так ступают, почему так молчат, / почему так ткут». Тогда нити собраны вместе. Переплетаются с мудрыми травами, с многолетними языками в неразрывную ткань. Всякую. Событий. Животно-Растительно-Мышечно-Нервно-Сюжетно-Соединительных шагов слитных со взвесью тропинок стежков сталагмитов созвездий (в крови). Собраны воедино. Не питают переживания по поводу концов. Существуют на равных. Связи (любых цветов и раскрасок) всего со всем. С любого начала. <…> Только «пусть не тают ледники»!

«Нет ни малейших»

избранная поэзия Эдварда Пасевича
в переводах Томаша Пежхалы и Серго Муштатова

Малые Литургии

Теперь когда топим одеждой и бумагой
и минус десять градусов — втискиваемся
в эту белизну, как если б была подушкой безмерной.

Для смотрящих сверху (если есть таковые),
вынуждены быть пакостными тварьками, теми кто
создаёт чёрное пятно, плачут над ним —
и докладывают в огонь, чтоб чернота оказалась
ещё чернее.
Слегка нелогично для них,
предпочли бы наверняка все эти птичьи
движенья на жерди, вращенье глазами,
на щеках румянец, топорщение перьев
и вечерний вой; а здесь прокол,
представление аскетично сродни
литургии дзен. Чернота белизна ладонь и тряпки.

Где-то на западе большой красный
Будда Амитабха улыбается и шепчет
что всё дело ума.
Избавляемся от ненужных вещей?
просто, просто, но предметы,
чувства, вся эта жизнь это пока не это.
Есть ещё память,

«и всё это болото с деньгами»

Без Ницше

табличка с именем и фамилией
просим тебя   распадись наконец   ибо
щепан говорил       терпеть не можешь своего тела
и воистину сказал я          терпеть не могу
утреннего кашля   стука бутылок      лиц
за стеклами       чужих на борту      земли
недомытых овощей            квантофикации
таблиц и равнений дня и ночи           воистину
терпеть не могу        разве не я писал на песке
                разве не я заклинил гостиничный лифт
                разве не я лёг на фундаменты
но и оттуда      меня     прогнали через неделю
время начало сморщиваться

Стихотворение для большого Мальчика

Знаю, что должен написать стихотворение,
это важное дело, так говорит ведущий
экскурсию, тридцатилетний без лица,
билет которого съел только что.

Мы вне системы, соуправляют нами
Бабка Меланхолия и Дева Деконструкция.
Этот стих должен быть любовным и не можешь
из него узнать, что являешься
центром этого мира, ничего не выходит
раскрыть, сказать прямо. Должен быть

телесным, стихотворение-тело, трёхмерным,
хотя не буду знать, какая точка
касается земли а какая лишь вата.

Туманы нас узнают, котик, и примут
присяги. Моя голова засрана цитатами.
Находимся на Цитадели и целый час подозреваю,
что надгробия из сахара. От экскурсии до
экскурсии, ступаю, разглядываю и придумываю.
Осматриваешь нас с иной перспективы, такие
читаю надписи.

Ноябрь но они голые.

Видение на Площади Щепаньского

Я — дополнение к тебе — это всё
без вариантов и утверждено, у госпожи
что ставила печать на бланке — были белые губы.

Боялся ран и шрамов, но их нет,
есть табличка и папка, и я – пламя,
оборудованная числами голубоватая завитушка.

Безопасно каждым нервом подколотый
к нервам тех, что вместе со мной здесь висит,
в них, в тебе, в ней — общая белкопись.

Стихотворение для Петра Сливинского

Сон таков, что на каждом кварке литера,
механизм чист и прост.
Из трений, звуков и блесков рождается желание
чтоб читать, хотя это бесчеловечно,
но не знаю языка, которому поставлены надгробия.

В квартире холодно, нагреватель в печи взорвался
и одна из занавесок сечётся.
Парнишка спит с поджатой ногой
и тяжело дышит, будто это он движением
наполняет старую, скрипящую машину
для чтения мира.

Светает, автомобили рычат,
на тротуары проливаются туристы из хостелов.
Бегут к синагогам и старым костёлам,
на быстрые завтраки и двойной эспрессо.
Когда открою глаза, ничто не изменится,
останется так, как есть, танец на эллипсах,
тяжелое дыхание, визг гида:
пожалуйста не отходите, ко мне пожалуйста.

Неоконченные окна

Неоконченные окна. Банка с краской
возле рулона обоев. Ремонт достиг
этапа, в котором превращается в театр.

Трёх злотых недостаёт на растворитель.
Всё, что плотно, в этой жаре
становится еще более эфемерным

Для жителей соседских окон,
мы уже перестали быть зрелищем.
Больше не спрашивают про застеленный газетами пол
и почему ты поздно ночью читаешь их,
ходя на четвереньках и откуда эта надпись,
Крупно так, чтобы все видели: \

моя кожа кончается ночью

Особнячок Бертольда Брехта (2)

Илоне Якубовской

Все они вышли из океана (ты наконец тоже),
как по команде (SIEG!) повернулись и чертили на волнах,
если бы это были картографические полотнища, карты и карты карт.
И рассказываю тебе это, чувствуя, у меня в уголке рта
не запутался лоскут лазаньи,
но их трупные дневники и значки, примечания и поля
испещренные просьбами о достойной смерти в снегу.

Что воображаю себе, когда поднимаю вилку ко рту, город
из взглядов утопленников сотканный настолько ловко,
что ему доверяется, хотя оба мы знаем, это лишь
ролики среди роликов вертятся и манят, чтоб в водоворот попало
всё? Смех? Миф, про то когда с карт стряхнут пыль,
на белом листке появится эта единственная, светлая
и надежная как боль живота после плотного обеда?

Не знаю и не буду знать, предаст ли меня сказанное,
матрёшка из непроговоренных речей; знаю,
когда делаешь шаг или когда сгибаешь палец,
рождается новый мир и ты не опишешь его, ни ты, ни я,
разве что, любовь моя, за описание возьмем нехватку.

Штык

Всё, что вижу,
перемещённое, с последнего
раза лишь гниёт и руины
всё агрессивней;
город, как город,
начался и кончился.
Утра как обычно начинаются
с кофе.
Потом только съезд,
штык, что блестит над языком,
и по зову выдавливаешь из себя
одни хорошие слова:
хороший штык, острый и справедливый,
правильный и спасительный,
острие, что никогда тебя не подведёт,
дорога для простых и справедливых.
Как говорят: насчет этого нет
сомнений.
Нет ни малейших.

Слушай Томаш

Юрген зайдет утром и знаешь нужно
убрать это клятое мыло шелуху луковиц
с пола следует вытереть зеркало он
так любит чтобы было чисто и чтобы красивая одёжка
лежала в шкафчиках на своих местах

(оторви ярлыки один хер ясно что узнает
тропинки и не выйдет ему сказать
в другой раз Юрген в другой раз)

спрячь масло в холодильнике остатки салата тоже
запри его хорошо пусть не тают ледники
пожалуйста веди себя будто мы живы

зачем должен говорить о том кaк раз засмотрелся
на улице и горы стали горами небо небом
и у тебя тяжело сломан палец
знаю как он с этим легко что-то сделать
здесь при этом столе где больше всего крошек
съежиться и считать их считать

Видение на Малом Рынке

Выгнуты как в астролябии
лидеры стран третьего мира
протестуют против всего.
Они из материи и света, удивительно реальные.
Насмотрелся ранее
документальных фильмов о любительско
горьких актах насилия и как ребёнок
воздушный шар так держит меня эта картинка.
Первый мир ест первые завтраки.
Я должен быть голодным, должен,
но сегодня четверг и материя четверга
как-то не подходит к голоду, пожалуй перекушу,
съем тебя и себя, и всё что вокруг.
После обеда займёмся любовью снова.

Письмо из гостиницы

Глаз швейцара. Зрачок сужается и расширяется,
снаружи темнеет и даже голубиный топот
по алюминиевому отливу — коричневого цвета.
Снился мне Папа. Ел с ним багет.
Человек, который замерз в Альпах, хотел у нас
отнять нож. У него ятрышник в волосах
и шрам на шее, как будто ему кто-то хотел
перерезать узел кадыка, мы все исчезли,
как только швейцар открыл дверь.
Я не сдвинулся с места, как знаешь,
никакого шага вперёд или назад,
то же самое кресло греет мне жопу многие годы,
кровь пульсирует ещё, так передай привет этим, которые
ещё видят, оплюй этих, что отвели взгляд.

Ох, белок ищущий

возвращаюсь домой и уже понимаю,
ждёт меня разговор, даже два.
Наша бесе́дковая пти́ца, дорогая жено,
у которой ни пола ни пера,
свила гнездо именно посреди комнаты.
Много позднее чем ты отрезвела
говорила что-то, но я не понял,
ткани дрожали, но это вне меня танец.
Мог написать ряд букв и чисел.
Легче было смочить губы, вернуться, выйти.
Ох, знать бы
что имели в виду,
почему так ступают, почему так молчат,
почему так ткут.
Но не сказали мне ничего.
Ткачи тканей,
ткут труп нить через нить.

И было мне слово Господа

Люди с крыльями
не убеждают правительства, так
как люди без крыльев
никогда не будут полноправными
гражданами; ни к чему реклама,
осушитель воздуха и последнее
эхолокационное оружие;
как говорит Господь: просто нет.

  • Перевод с польского: Томаш Пежхала, Серго Муштатов © Tomasz Pierzchała, Sergo Mushtatov
  • На титульном фото: Эдвард Пасевич (из личного архива автора)
bio
Эдвард Пасевич — поэт, писатель, драматург, композитор, буддист. Родился в Костшине-над-Одрой.

Автор десяти книг поэзии.

Стихи переводились на немецкий, английский, русский, словенский, сербский, болгарский, чешский, испанский, украинский, каталонский, итальянский и другие языки.

Лауреат VIII Всепольского поэтического конкурса им. Яцка Березина (2000). В 2007 г. был номинирован на литературную премию «Гдыня» за книги «Генри Берримен Пьясни» и «Особнячок Бертольта Брехта». Номинирован на Вроцлавскую поэтическую премию «Silesius 2016» за книгу «Oх, Mитохондрия». За эту же книгу номинирован к Поэтической Премии им. Виславы Шимборской (2016). Стипендиат Министерства культуры и национального наследия.

Основатель Сцены 21 QCK в Кракове, на которой начиная с 2010 года проводит литературные, музыкальные и театральные проекты и мероприятия; председатель Общества Центра Квир Культуры (QCK).

Входит в состав устного журнала «Gadający Pies» («Говорящий Пёс»).

Живёт в Кракове.

Библиография:

«Нижняя Вильда» (2001)
«Учения для попрошаек» (2003)
«Стихотворения для Ружы Филипович» (2004)
«th» (2005)
«Генри Берримен Пьясни» (2006)
«Смерть в даркруме» (2007)
«Мелочь! Мелочь!» (2008)
«Музыка для струнных инструментов, перкуссии и челесты» (2010)
«Особнячок Бертольта Брехта» (2011)
«Oх, Mитохондрия» (2015)
«Место» (2017)

tags
Поделиться:

Оставить сообщение