Алексей Цветков: «Король утопленников» (отрывки из книги)

0
Писатель, публицист и общественный деятель Алексей Цветков сотрудничал со множеством изданий, был редактором отдела русской прозы в издательстве Ильи Кормильцева «Ультра.Культура». Стоял у истоков книжного магазина-коммуны «Фаланстер», в данный момент – сотрудник книжного магазина «Циолковский». Автор книг «Сидиромов и другая проза», «Дневник городского партизана», «Поп-марксизм» и многих других.

В июне 2011-го получил учрежденную «Независимой газетой» литературную премию «Нонконформизм» за свою повесть «Сообщения». С сентября 2011 года (вплоть до закрытия сайта по политическим причинам в 2013 году) вел авторскую колонку на сайте OpenSpace.ru. С 2014 года колумнист в Газета.Ru и в Сноб.ру.

В 2014 году за свою книгу прозы «Король утопленников» Алексей Цветков получил премию Андрея Белого и главный приз литературной премии «НОС-2014».

Слово Алексея Цветкова на вручении премии Андрея Белого (фрагменты речи)

Конечно, сама идея соревнования в литературе достаточно комична. Всё же это не биржа и не ипподром. И всегда у любого жюри остается достаточно свободы маневра, чтобы проявить произвольность вкуса. Но я не верю в произвольность. Мне не позволяет верить в произвольность диалектический материализм. За любым вкусовым решением мне приходится слышать голос События. Общий голос многих людей, не сводимый к простой сумме их голосов.

Мы стоим на границе и у нас есть редкий шанс двигаться какое-то время не сквозь неё, но ПО ней. Это движение ПО границе, как по контактному рельсу, и есть наилучший способ измениться, прежде чем мы просто окажемся в другом месте и другом времени. Это движение ПО границе и есть способность про-ис-ходить.

Мои знакомые иногда спрашивают меня вежливо и осторожно, для чего вообще я занимаюсь литературой? Ведь гораздо более массового успеха я добиваюсь как журналист, публицист, пропагандист и агитатор. Для чего я пишу прозу? Но именно так я могу не просто работать с моментом, но добавить к нему себя. Не просто рассматривать ситуацию, но поместить в неё то деятельное слепое пятно, которое говорит о присутствии себя в переживаемом материале. Пятно, которое говорит, находясь на границе между так называемым внешним и так называемым внутренним мирами – вот главная тема одноименного текста, составляющего примерно половину награждаемой книги.

Меня интересуют следы, которые оставляет невидимая рука рынка на предметах и телах. Но это и моя рука.
Меня интересует та двусмысленная боль, которая остаётся в наших суставах после того, как мы выполнили все свои позы участия в спектакле и готовы наконец отойти ко сну. Но это и мой сон.

Меня интересует товаризация всего, в которой мы носим свои эмоции, как воду в решете. Но это и моё решето. Мой оптический фильтр сознания.

27 декабря 2014, Санкт-Петербург

Алексей Цветков «Король утопленников» (отрывки из книги)

Верблюд

Легче якорную цепь (ну, канат) протащить сквозь игольную скважину, чем войти богачу под новые небеса. И мне хочется верить, всю жизнь мне хочется верить, что переписчик привел сюда верблюда намеренно. Верить, что дело не в том, что кто-то переписал, не переспросив, а в том, чтобы слова спасителя стали необъяснимы и поразительны на сотни лет вперед. Кому нужна теперь эта точность? Верблюд с надеждой смотрит сквозь иглу. Верблюд ждет чуда, как и все, кто верит. Якорная цепь давно на дне, и ее никогда не поднимут из небытия. Верблюд – богач, он так много и так долго может нести на своей спине. Если бы без груза, – думает он, – и если б я был моложе, и если бы игла не обычная, а, скажем, для сшивания кожи, тогда бы я попробовал. Вдруг? А так – безнадежно. Не жить мне под новым небом. Новые небеса зовут тех, кто не держал якорь, тех, кто не нес тюков, тех, кто имитировал ошибки, желая, чтобы речь спасителя стала необъяснимой и поразительной вплоть до конца времен.

Город, выславший сообщение

Присмотрись. Он идет. Человек с тростью прибыл и стучит ею в ночную дверь. Дом выбран наобум, но хозяин, открыв, сразу узнает. С прибывшим нельзя разговаривать. Но именно он делает пальцами левой руки знак: «молчание окончено». Хозяин без промедления ведет человека с тростью на кладбище. Останавливается у кружевных ворот, мочит себе шею, взяв воды из мраморного источника. Хочется сделать нечто обычное перед тем, как обещанное произойдет и все изменится. Надписи на могилах никогда еще не были так смешны. Складываются в общий текст, который больше незачем читать.

Ящерицы рассыпаются из-под ног. По-кошачьи взвизгнула дверь, посыпалась земля из ее отверстий. Хозяин дома входит в брошенный мавзолей. Там похоронена машина. Внутри, под крышей мавзолея, темнеет большой широкий круг. Гость находит пальцами отверстие в нем и ввинчивает туда трость. Трость неожиданно легко едет по круглому периметру потолка усыпальницы, и хозяин, взяв ее, начинает бегать вокруг пробужденной машины, повинуясь идеальному кольцу. Гость делает ему знаки: стой/беги. Быстрее/медленнее. Машина шумит. Сверху им на головы сыплется земля. Бегущий держит трость, вонзенную в подвижный потолок, как бесценный факел. Работа длится примерно полчаса. Невидимо сквозь небо послание уходит. Передается. Город отныне больше не немой. Какое оно, послание, не знает никто в городе, потому что оно общее и не может быть дано одному. Одни жители считают, посланием обладает только кладбищенская машина. Другие жители считают, посланием обладает только человек с тростью. Третьи жители считают, посланием нельзя обладать, ибо оно само обладает нами как устройствами. Что думает человек с тростью, никому не известно. Вероятнее всего, он считает себя смиренной и временной деталью вечной машины.

Так или иначе, той ночью город положил свое слово в великое письмо, которое все пишут, но нельзя прочесть, все шлют, но нельзя получить. Встревоженные шумом и светом посылающей машины чайки кружат над мавзолеем, как пепел над большим костром. Они всегда здесь спали. Их никто никогда не будил.

Завтра утром человека с тростью в городе уже не будет. Он разворачивает карту в поезде и едет по ней глазами. Высланное сообщение оправдывает все, что сделают или не сделают жители города потом.

Четырнадцать романов Алексея Цветкова

1

Здравствуйте, я первый роман. Почему нас, романов, здесь так много? Ну, чтобы наш автор попал в какую-нибудь книгу рекордов. Ну и еще затем, чтобы побыстрей опубликовали. «Это роман?» – с надеждой спрашивает любой издатель.

– Да что роман! – гордо, даже заносчиво отвечает наш автор, – здесь целых четырнадцать романов. Ну не отвечать же ему: «Роман как форма устарел вместе с индустриальным обществом и способом производства и выполняет потому реакционную, инертную роль», – то есть не отвечать же автору то, что он действительно думает? Тогда у него не получится романа с издателем, и вы четырнадцать романов не прочтете. Допустимый то есть обман.

Для беллетризма здесь недостает какого-нибудь идиотского сравнения, вроде четырнадцати ворот, ведущих прочь из имперского Рима. Если вы любите почитать, считайте, что оно тут есть.

2

Я роман о лучах, возбуждающих неутолимый голод. Облученный закармливает себя чем попало до смерти. Террористы направляют эти лучи на известных, точнее, «влиятельных» людей и сначала губят их имидж, разум, а потом и саму их жизнь уничтожают. Лучи неутолимого голода идут из аппарата-булимитора. Это устройство, впитывающее в себя голод четырнадцати тысяч, ежедневно умирающих на Земле от истощения. В итоге для элиты на всякий случай публичное и отвратительное обжорство становится светской нормой, чтобы облученные не отличались внешне от нормальных и чувствовали себя полноценными в последние дни своей жизни. Со спортивной стройностью покончено. В моде накладные животы и даже щеки с искусственно вкачанным человечьим жиром. Солидарность с гибнущими выражается в непрерывной трапезе вместе с ними. «За одним столом» – примерное название.

3

Я роман о том, как парню по мейлу приходят ссылки, он на них жмет, и там описывается вся его жизнь за истекшие сутки, включая всякие интимные занятия, у которых нет свидетелей, и даже сны и мысли. То есть кто-то следит за ним. Где был. Что делал. О чем думал. Следит по-настоящему. Внутри и снаружи все видит. И парень понимает, что есть некая третья позиция по отношению к этим двум: «внутри»-«снаружи». Некто есть одинаково третий по отношению к «я» и «остальные». Такая фабула позволяет рассказать всю его видимую-невидимую жизнь через эти ссылки. Ссылка приходит в виде кружевного пятна – рисунка, на который он жмет и попадает на «свой» сайт. В этом сложном пятне (герой его называет «блер пришел») парню видится каждый день разное, то череп с крыльями, то открытый гроб, то зубастая вагина. Ему снится, что это пятно – разорванный янычарами ковер, на котором была выткана правдивая карта райского сада. И, конечно же, этот сон тут же добавляется на «его» сайт с издевательскими пометками третьей силы.

4

Я роман о том, как в богатую секту, верящую в переселение душ, приходит молодой человек и утверждает, что он – душа основателя культа, почившего двадцать лет назад. Самозванец требует передать ему все денежные счета и управление церковью. Он с блеском выдерживает все проверки и, возглавив культ, оказывается всего лишь приятелем агента федеральной безопасности, знавшего об этих сектантах все. Да и сам основатель культа, оказывается, был агентом этих самых служб специальных. Так что все на своих местах, пока в мире есть службы.

5

Я роман об инопланетянах, тайно явившихся на Землю с одной только целью: выкрасть «Черный квадрат» Малевича. Вначале они пытаются его тихо купить у банка, которому принадлежит шедевр, а чтобы незаметно, подменить точной копией. Но банк запрашивает столько денег, а, получив, не выдает «Квадрат», подсовывает гуманоидам как раз копию и запрашивает потом еще столько, что это вызывает гиперинфляцию на всей планете. Никто не понимает, откуда взялись неотличимые от настоящих деньги в таком количестве. Никто не знает, что купюры напечатаны внутри летающих тарелок. Биржу трясет. Инопланетяне быстро догадываются, что их наебали и возвращаются за подлинным Малевичем. Очень агрессивно настроены теперь к людям. А у людей все уже всплыло на поверхность – журналисты раскопали правду. И против инопланетян за наш «Квадрат» начинают войну самые экстремистские слои человечества, тогда как правительства готовы сдать картину, подарить то есть на время «во имя безопасности и межпланетной дружбы», раз им так нравится. На фоне мировой партизанской войны с пришельцами высказываются версии, что «Черный квадрат» – это изображение черного знамени русских анархистов, с которыми Малевич дружил в 18-ом году, или образ мекканской Каабы мусульман, перед «абстрактным» искусством которых художник всегда преклонялся.

6

Я роман о том, как изобрели-таки машину времени, но путешествовать во времени она, конечно, не позволяла, это бы уничтожило всякую действительность, а позволяла смотреть на экране любую эпоху и любое место. Как охрана все видит через камеры в супермаркете. Жизнь людей будущего замерла, превратившись в одно большое реалити-шоу. Ну, то есть в просмотр чужих жизней. Икс влюбляется в Игрек, жившую семьсот с лишним лет назад, и смотрит ее с самого детства. Но он влюбляется не просто так, постепенно Икс осознает, что он любит смотреть на Игрек лишь постольку, поскольку сам чувствует кожей чей-то постоянный взгляд. Кто-то из послезавтра, еще не рожденный, влюблен в Икс и смотрит всю его жизнь, хотя его жизнь и есть сплошное подглядывание за Игрек. Санитарные огни инквизиции целуют колени Игрек и отражаются на стенах тысяч комнат во множестве веков.

7

Мое рабочее название «В тени». Солнце усилилось в три раза, и люди бегут впереди него, чтобы всегда жить ночью, хотя земля все более пустыня. Под землей прячется, охлаждая жизнь электричеством, вторая раса людей. Третья живет в закрытых домах-колбах с затемненными стеклами у морей. Подземная раса – «кроты», уменьшились и согнулись. Морские стали почти что рыбы. И только бегущие все еще похожи на нас и ждут уменьшения солнца. Первыми вымрут бегущие. Их называют «тень» или «иоанны». «Тень» смотрит на свой бег как на подвиг и служение, как на искупление всех прежних людских грехов. «Рыбы» или «саломеи» склонны к играм и истерике, они прячут свой страх в экстазе. «Кроты» или «ироды» все глубже себя хоронят, они почвенники, любят землю. Когда солнце успокаивается, бегущих «теней» уже нет, «рыбы» посходили с ума и не замечают перемен, а «кроты» слишком глубоко закопались, да и такое солнце им, «иродам», теперь только разрушит всю структуру, они мутировали и не видят на поверхности.

8

Мое рабочее название «Ебущиеся черти».

Вы уж, братья, мне поверьте, / Есть ебущиеся черти, / Если много станешь знать, / Тех чертей не избежать.

За этот безобидный стишок поэта-матершинника начинают жестко преследовать. Оказывается, всякому, достигшему доступа к принятию неотменяемых решений в любой области, наносят визит эти самые существа, и имеют его во все отверстия. И потом каждый год ебущиеся черти приходят в этот день и делают свое дело, где бы ты ни был, с кем бы ни обедал. На этом солидарность хозяев мира держится. А поэт не знал ничего, он сочинил просто так, интуитивно, когда слушал, обкурившись, Пи-Орриджа. То есть он поэт настоящий, в его стихах выражается мировая проблема в обход его личных желаний. Меня будет приятно читать всем сторонникам теории заговора, а так же отчужденным от принятия решений людям, ведь получается, что опускают-то не их совсем, а как раз самих опускателей.

9

Мое предположительное имя «Специальный канал». Пафосный зачин: «Я начинаю этот дневник, потому что программы с выигранного канала не пишутся на видео. Мое видео в порядке. Голова тоже. Просто на специальном канале действует некое не ясное мне препятствие. Не пишется даже звук на диктофон. Я еще не знаю, буду ли писать сразу во время просмотра, жаль там нету рекламных пауз, или после, по памяти, самое важное. Самое странное. Посмотрим. Я пишу исключительно для себя, чтобы легче было когда-нибудь разобраться, снова взвесив в мыслях увиденное. Точнее, показанное. Не думаю, что буду кому-то давать эти записи. Хотя я ведь не знаю именно что тут будет завтра написано. Нужно просто протянуть руку к пульту, набрать комбинацию цифр».

У обычного человека выиграла это вещание спутниковая антенна. Сколько нас таких? – задается он – кто смотрит еще? – почему именно это? – Извините, мы не имеем права разглашать подобное – ответили в офисе по телефону – Хотите, отключим? Но после отключения вас скорее всего не впустит к нам охрана, сэр. А, еще вероятнее, вы вообще не отыщете наш офис, потому что он находится внутри совсем другого офиса, и никому еще не приходило в голову искать нас там, где мы есть. Герой отказывается отключаться. Зовет полюбоваться друзей, но они, посмотрев, избегают героя, как чем-то нехорошим зараженного, больше не приходят. Чей это эксперимент? Спецслужб? Инопланетян? Мирового масонского правительства? Такая фабула позволяет использовать все самые странные места из своих записных книжек как пересказ передач специального канала. По сети герой находит «клуб отключенных». Они сличают впечатления, записи, воспоминания, но идти к герою смотреть ни за что не хотят, боятся, что теперь это наказуемо.

Первой его передачей на специальном канале была почти безобидная. Оказывается, Моцарт был отравлен не за разглашение каких-то масонских тайн («Волшебная флейта»), доставшихся ему в ложе, а за их вольную трактовку. Никто его не травил. Токсикация наступает в таких случаях сама собой. Нормальная реакция организма на преступление против собственного смысла. Фильм был, впрочем, почти не об этом, а о биохимическом механизме неотвратимого наказания. О необратимости реакции. О молекулярных подробностях внутреннего трибунала. Выступали медики, ссылались на микроскоп. Это тоже зародыш романа, но сделаем из него внутреннее украшение – передачу специального канала.

Найдя-таки их офис, герой получает новый приз. Он становится сотрудником специального канала, хотя по-прежнему не понимает, что это такое и откуда берется. «В перспективе мы видим в вас автора целого цикла передач». Финиш: «Специальный канал начинает заранее определять мою жизнь. Вообще-то мне это нравится. Легче, успешнее, интересней. Вот только не знаю, куда оно в итоге ведет. Но от этого еще интересней. Заранее дам себе слово ни о чем потом не жалеть».

10

Я роман, написанный от имени демонов, путешественников сквозь людей. Возможное название «Гоги and Магоги». Люди для них внешние, малопонятные и малоинтересные звенья цепи, по которой они двигаются к своему энергетическому центру, к единственной реально существующей личности. «Вы называете нас…» – мог бы сказать некто из них, но они не общаются с людьми, люди – это просто транспорт, доставляющий к цели. Они могут вселиться в каждого. Такое вселение в человека опознается окружающими как высокое безумие, гениальность, а выселение приводит к трагической гибели носителя. «Машина, в которую однажды сели, уже не сможет ехать без хозяина». Двенадцать сброшенных сознаний-тел – кратчайшая дорога к Единому. «Мы вирус и единственное оправдание бытия ваших тел-носителей». «Если вы не для нас, то зачем вы?». «У нас нет тел, но есть планы». «У нас нет воспоминаний, но есть судьба». «В этом романе мы наконец-то заявим о себе откровенно. Быть использованными, стать нашей жертвой, это лучшее, что может с вами случиться, и это единственное предназначение всего вашего вида. Мы вытащили вас из обезьян, чтобы двигаться в вас к Единому. Но вы по-прежнему сопротивляетесь. Мы никуда не ведем вас. Мы сами идем сквозь вас. Вы – наш транспорт и больше ничего». Мистика с еслиугодным политическим подтекстом. «При этом мы – полная противоположность вам, если нас разделить. Вы цепляетесь за свое бытие, длите жизнь лекарствами, продолжаете себя в детях, а то и замораживаетесь до лучших времен. Мы делаем все, чтобы избавиться от своего бытия, присутствия, существования, оборвать эту болезнь, излечиться от любой реальности, свернуть свою деятельность и лишиться всякого места, достигнув Единого, сгореть в его орбите. Совершая самоубийство, вы становитесь отдаленно похожи на нас, но, конечно, любое ваше самоубийство это наше «эхо», отзвук нашего присутствия в вас, конец оболочки, в которой мы побывали. Зачем вы нам? Пройти всю цепочку. Нам почти так же трудно перестать существовать, как вам – продлить жизнь. Кто проходит от – до, исчезает отсюда и нигде не появляется. Это наша мистерия во имя отсутствия». Демоны рассказывают свои истории, в которых с трудом узнаются все поворотные моменты истории человечества. Однажды демон возьмет тебя, как ребенка или деву в танце, положит твой затылок в свою ладонь, подхватит за талию, оторвет от земли. И вот ты уже ничего не можешь сделать, потому что он смотрит в твои глаза и кружит тебя. Если этого не случится, значит ты жил ни за чем и так и не пришелся к селу.

11

Роман «Покушение». Сектанты готовятся застрелить-отравить гастролирующую звезду. Считают, что он (играет на терменвоксе) когда руками на концертах машет, от этого не только звуки, но и многие другие события совершаются нехорошие, которые приближают общий финиш. И звезда тоже так считает, собственно он и есть, в тайне от себя, создатель этой самой веры. Сказал по секрету девушке своей, что музыка – это только прикрытие для приказных жестов, а от девушки сектанты узнали и стали сравнивать: взмах рукой – взрыв, щелчок пальцами – покушение, землетрясение – удар кулаками в воздух. В итоге они убеждают его завязать. И даже тайно покаяться. Везут в свою церковь. Выходит на сцену в последний раз. Не справляется с собой. Поднимает руками такое цунами, что этот день объявлен рекордным по катастрофам. После концерта они его, абсолютно счастливого, убивают. Он очень вежлив, устал, спокоен. Не сопротивляется. Оставляет письмо, в котором все объясняет всем. Тихая, даже ласковая казнь. После его смерти назавтра спокойствия не настает. Катастрофы продолжаются. Девушка звезды понимает, что он это все сочинил про жесты и, значит, казнен зря. Но сектанты иного мнения: просто есть в мире еще кто-то, отдающий злые приказы и надо всех их найти и обезвредить, убеждением или казнью.

12

Мое примерное название «Русское сафари». Будущее: кто мог-хотел уехали отсюда, остались только истинные почвенники, точнее, лесовики. Янки ездят сюда на охоту «за бородами». Билл тоже отправляется, остается в лесу, с нуля изобретает православие, водку, песню про пропащую голову, и примыкает, наконец, к «бородам». Откуда брались «бороды» – не задумывался и вот теперь знает: из охотников, которым настолько понравилось жить в лесу, что они решили превратиться в добычу. Ландшафт берет свое. Тайга гипнотизирует. Но главное! Без чего все будет не то. Билл познакомился в тайге с инопланетянами. И знакомит с ними свою жену, когда она, через год после его невыхода на службу, находит его и пытается вернуть в Новый Йорк. Мыслящие пришельцы – это микроскопические алмазы. Билл, впрочем, различает их без увеличения, глаза стали, как у «Левши» лесковского. Этими алмазами усеян весь русский лес после взрыва тунгусского метеорита. Они – одна из многих причин мутации «в бороду», хотя ни одна из причин не главная. – Но ведь они молчат? – осторожно спрашивает жена Билла, мисс Смит, разглядывая пришельцев через сильное стекло. – Молчат? – возмущается Билл (сменивший имя на Был Былович), окончательно понимая, что эта женщина с вертолета никогда и никак не могла быть его женой и зачем-то его обманывает. – Посмотри! – почти кричит он – они блистают! Был Былович поворачивается и идет, без дороги, в чащу. Ему видно, как они мудро и щедро блистают везде, в каждом стволе, луже, под каждой кочкой. – Ну раз уж я добралась в этот редкий охотничий район – решает мисс Смит, окончательно поняв, что это, напоминающее ей фолкнеровского медведя, существо никогда и никак не могло быть ее мужем. Наверное, виноват феномен ложных воспоминаний, иногда вызываемых новым антидепрессантом, назначенным ей. Она вскидывает ружье и стреляет в трещащую кустами спину. В конце концов, и на лекарство, и на врача, прописавшего лекарство, можно подать в суд.

13

Рабочее имя «Антиикона». Герой знакомится с ними, заплатив за них в автобусе штраф. Он возвращается с выставки своего друга, ставшего художником, и сожалеет о своей жизни, скормленной «обстоятельствам», в тот момент, когда слышит их разговор с контролером, вполне философский, насчет того, что глупо спрашивать одинаковую цену за проезд с тех, кто едет по совершенно разным делам и адресам. Сдружившись со странной компанией, он веселеет, но начинает догадываться, что они никто иные, как террористы, не имеющие мотивов, держащие город в ужасе и не выдвигающие требований. Их зовут – Сал, Бер, Йон, Рош. Они меняют пол и характер по ситуации. Проникаясь к герою доверием, новые знакомые ведут его к Алихне – девочке, живущей на даче вместе с маленьким мадагаскарским лемуром. Лемур, не умея разговаривать, тем не менее, держит сознание Алихны под полным контролем. Алихна рисует темную икону с непонятным изображением. Считается, это лемур руководит шедевром. Герой подозревает, что темная икона пишется кровью, но не может выяснить чьей. Антиикона, на которой не скажешь что, начинает навязчиво сниться ему и мерещится в любых окружающих пятнах, лужах, облаках, следах. Оказывается, террористы вообще работают на обезьян и против людей, отсюда темнота их мотивов. У обезьян грандиозное будущее, но в прошлом они должны постоянно поддерживать причины именно для такой, собственной, истории. В трансе герой попадает в грядущий город обезьян, похожий на цветастый бескрайний ковер символов и значков. Там никто не разговаривает, но все общаются очень сложными жестами. Когда-то люди научили их глухонемому языку и общению с помощью картинок просто ради эксперимента, но это сняло с тормоза эволюцию. Герой видит себя мумией, лежащей в их музее и только тогда понимает все смутные пророчества Алихны о посмертном признании в ином мире. Из мумии забрали всю кровь для антииконы. Обезьяны унимают его тоску по человеческому прошлому, посвящая: реальность есть только ритмичное дрожание, вибрация абсолютных, и потому несуществующих геометрических фигур. Колебание в одну сторону – человек, отклонение в другую – обезьяна. Колебание в одну – он, отклонение в другую – она. Реальность – это язык немого и ухо глухого.

14

«Рыба, которая умела молчать». Вам мало этого названия?

Толкование темноты (отрывок из текста «30. 04. 2010»)

Я* был с профессором знаком. Впервые я увидел его клеящим на водосточную жесть объявления с мордой незлой собаки. Она потерялась 16 лет назад. Расклейка объявлений была связана с теорией повторно переживаемых травм, которую профессор проверял на себе. Об этом честно сообщалось и в самом объявлении. Как я выяснил, помогая ему клеить, мелкие млекопитающие в эпоху расцвета динозавров вынуждены были выходить на охоту ночью, и именно это развивало их мозг. В отличие от гигантских ящеров, евших то, что они видят, ночным охотникам приходилось постоянно истолковывать сложные звуковые сигналы в темноте, отличать добычу и приближение врага по звуку и самим издавать все более сложные звуки, что и заложило основы будущего развития речи, как внутренней, так и внешней. Миллионы лет выживания в вынужденной темноте – залог будущей победы текста над миром, слова над непосредственным зрением.

Один из ближайших предков профессора владел березою. Владел и управлял. Мертвую березу у самой воды перед рассветом выпрямляли. Пограничникам невдомек. А ночью, согнув ее в локте, по ней перебирались на мель – река была узка в этом месте – береза работала как мост контрабандистов, бомбистов и прокламаторов. Чтобы общаться со всей этой публикой, предок профессора немного выучил английский, а выучив, обнаружил в классических книгах несколько удививших его фраз. Оказывается, Гамлет, завистливо и вожделенно заглядывая в полые глазницы клоунского черепа, говорит: «Разгадать бы секрет революции!» Внутри березы помещался простейший механизм – гнущееся колено. Такие, наверное, были у Пиноккио, только поменьше. Приходилось кору менять все время, приносить из рощи и клеить новую бересту, чтобы грамотно скрыть эту противозаконную механику. Но пограничники никогда не рассматривали кору деревьев и не запоминали ее подробностей. На память, уезжая оттуда, после того, как граница сильно отодвинулась, предок взял с собою кусок от березового колена и много позже заказал из него сделать на пол отдельную паркетную деталь. Она выделяется в комнате, как лужа на площади, как фальшивая купюра в выясняющих лучах. Стул висит прямо над ней. Он может оказаться оригинальной низкой люстрой, если нажать на выключатель, но не оказывается, да и нажать некому.
________________________________

*Кто такой «я»? Люблю смотреть между вагонными половинами. В метро. Там стальная линия с тремя болтами держит толстую пленку на полу. И вдруг я вижу, что шляпка одного из болтов закрыта десятикопеечником. Он ее закрывает один в один. Такой случайности не может произойти, но это есть. Монета лежит на шляпке болта у всех под ногами и точно, до миллиметра, с ней совпадает. И это рифма, это поэзия, это доказательство бытия божьего, которого мне хватит до конца дней. Она не может быть такого же размера. Она не может лечь так точно. Она не может оставаться там. Но я это вижу. Должен ли я тут объяснять связь между логикой капитала и персональной религиозностью, их общие причины? Выходя из вагона, поймал себя на мысли – когда меня похоронят, я буду лежать много выше и ближе к небу, чем иду сейчас, в этой остроумной одежде, сделанной сразу с готовыми грязными пятнами.

Почему младенец кричит? (отрывок из текста «Сообщения»)

Какова первая проблема только что возникшего человека? Непостоянство удовольствия. Реакция на эту проблему – крик. Когда мы родились, то сразу закричали, потеряв наше жидкое удовольствие, нам стало в нем слишком тесно, но мы чувствуем, что нас выгнали неизвестно куда. Утешительным призом, последней связью с утраченным раем является молоко и ласка. Потом остается только ласка, а молоко становится символическим. Мы продолжаем кричать всю жизнь, но учимся делать это молча. Скоро появляется отец или кто-то в его роли. Отец делает порядок. Он похититель и выдаватель удовольствия в обмен на нормативное поведение. Этот режим получения, пауз и наказаний в виде лишения удовольствия и есть порядок. Все институции и учреждения составляют этого вечного отца. Это и есть наша цивилизация. Попытка решить проблему отцовской власти – основное топливо человечьего поведения в любом возрасте.

Как молоко становится символическим? Первая реакция на невозможность всегда иметь удовольствие – внутренняя, мы вытесняем свое желание, забываем его, выражаем его иносказательно, через другие образы. Так наш крик, изменившись, образует культуру. Как молоко из поколения в поколение формирует элиту и власть? Вторая реакция на невозможность постоянного молока – внешняя, мы начинаем конкурировать с отцом и остальными «высшими силами», стремимся с ними совпасть или занять их место. Так наш крик воспроизводит иерархию. Повторим: вытеснение любви к молоку дает культуру, язык, текст, мир символов и знаков. Любой древний собор или прекрасное стихотворение – всего лишь попытка назвать удовольствие новым именем, чтобы забыть о нем, свыкнуться с его строгой дозировкой. Конкуренция с отцом дает экономику и политику, мир действий. Любое государство или валюта – всего лишь попытка заменить отца или кто там у вас был в роли дозатора? Именно умение строить два этих обходных маневра: назвать молоко иначе и занять место отца, повторив его, и отличает нас от животных. Значит ли это, что человек объяснен? Нет, объяснен его механизм, нам понятно, как он работает.

Молоко, висящее у вас в шкафу. Молоко, разлитое на тысячи страниц. Молоко гербов и брендов. Молоко на банковских счетах и в правительственных решениях. Молоко, разделяемое ударами аукционных молотков и милицейских дубинок. Везде оно ускользает, молоко только кажется, остается символическим, как во сне, когда пьешь, а жажда не проходит. Не дает ожидаемого счастья. О чем говорят религии? Они пытаются примирить вас с отсутствием молока. «Бог терпел и нам велел» у христиан. «Освободись от желаний и не будет страданий» у буддистов. «Докажи сначала, что ты достоин вечного удовольствия» в исламе. «Бог просто проверяет всех, чтобы выбрать самых достойных» в иудаизме. Что предлагает вам учение? Океан молока без всяких ограничений. Кратчайший путь к берегу белого океана. У нас вы получите карту и пароль доступа. Зачем? Чтобы, оказавшись на берегу, вы узнали, кто живет в глубине. Чтобы впервые в жизни вы перестали кричать, узнав главное: источник удовольствия, его суть – небытие. Что означает слово «молоко»?

Кухня (отрывок из текста «Пятно»)

Лунно загнутый арабский нож. Она в торжественном белье подходит, садится, дает ногу. Он ножом, начиная с большого пальца ноги, пускается чистить ее, как картошку или как апельсин, и она, как картошка, под гнутым лезвием превращается в ломкую ленту – ворох млечной плоти. Никакой красной грязи в ней нет. Внутри она такая же, как и снаружи, белая, матовая – цвет своей кожи. У нее нет кожи. Она одинакова насквозь. Лезвие едет, «разматывая» ее, все ближе к довольному лицу, и вот под нож попадают губы, ноздри, глаза, брови, лоб. Разрезав ее улыбку и взгляд, он близок к завершению этой части ритуала. На кровати лабиринт, которым она стала, красивая кожура с так и не найденным содержимым. Он доволен работой, берет ее и, взвесив на руках, как елочную гирлянду, несет на кухню. Там он положит это в кастрюлю. Не умещается. Много нужно мять. И будет варить. Чтобы плоть по-настоящему онемела.

Комета (отрывок из текста «Пятно»)

– Комета изменила воду, – сказал мне человек в ночном поезде.

– Комета?

– Ну, метеорит, – не стал настаивать попутчик, – точнее, ме-те-о-ри-ты, множественные останки. Была такая же ночь, как сейчас. И вдруг похоже на брызги, на огненные ошметки, на кого-то, кто сначала летел к нам один, а потом вдруг разбился о невидимый свод, прозрачный, твердый, и превратился в армию. Во все стороны полетел.

– И что?

– Источники отравлены. Теперь съедутся все, как вы, на курорт пить воду, но вода-то ныне иная. С кометой смешанная.

Шизик – прожужжало у меня в голове.

– Не то что-то будет. Так что вы не пейте. Уезжайте в другое место. И никому особенно не говорите. И себя сбережете, и не запишут вас в сумасшедшие.

Ему было выходить. Состав нехотя замедлялся. Кроме нас в вагоне все спали. Заранее, чтоб не прыгать на ходу, он поднялся и пошел в тамбур. Не обернувшись, не взглянув на меня, без «до свиданья!» Оставив блестеть на столе овальные сливы, купленные час назад на такой же платформе. Я надеялся видеть странного попутчика в окно, но там прошел только парень с фонарем в руке, да звал кого-то через усилители женский вокзальный голос. Я даже уже не помню – да и знал ли? – как называлась та станция, где впервые услышал о ядовитой комете и новой воде.

С неимоверными подробностями все это вскоре стало излюбленной притчей в несерьезных газетках. На воды ехали любопытные, искали и находили осколки метеоритов, изменивших состав и действие воды. Возможно, впрочем, что эти легковерные энтузиасты выдумка тех же изданий, «поддерживающих тему». Меня волновало другое: тот в поезде, сошедший ночью, был автором всей этой истории или одной из ее первых жертв? Тогда ведь никакие газеты об этом не писали еще и никакие эксперты не анализировали снимки «салюта» на предмет их подлинности, а грунт на предмет опасных неземных неожиданностей. Он сам-то в это верил? Или сам сочинил? Или послушно был чьим-то передатчиком, проверял на мне способность морочить голову? Что он-то там делал, на курорте? Зачем приехал? Ведь по акценту судя, не из местных. А по виду – не из больных.

Юмор Лемура (отрывок из текста «Пятно»)

Крупный лемур. Из орхидей венок сполз с его уха несколько набок. Наблюдает из лесной темноты, как на пристани капитан Миссон устраивает дележ добра, присвоенного в море, между гражданами своей республики, которые в основном не жнут и не сеют, только часто рискуют, бросая крючья на чужую палубу и прыгая на веревках с ножами в зубах в объятья королевских подданных.

Лемур сидит в украденном у девушек венке из орхидей. Побоялись отнять, он для них – воплощение черта. Оседлал ржавеющий шлем с решетчатым скрипучим забралом, вонявший тут, под деревьями. Пристань: довольные добычей, стоя в воде по пояс или качаясь на плотах, хохочут и трясут над головой мешками. Лемур не умеет смеяться, даже улыбнуться для него – мука, ручками поднимает железный орех, внутри которого сохнет череп, и трясет своей погремушкой в зеленой ночи. Получается звук. Очень похоже на смех.

Поделиться:

Оставить сообщение